Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

делу свою чёрную руку. К тому же Чебун однажды проговорился, что в тот вечер, когда Упорова принесла деньги, от них выходила старуха в чёрном. Была ли то Журачиха, Чебун не уточнил, но Августине Павловне и того было довольно. Сразу же, едва одыбала, она стаскалась в комхоз и установила, что брошенные деньги полагались старику: новоиспечённый директор, помня по рассказам старых рабочих деятельность Колымеева на руднике, скостил им со старухой уплату за подвод воды. Узнав об этом, Августина Павловна разменяла проклятую деньгу, наивно считая, что зло не рассредоточится на мелкие купюры. Но ни с Журачихой, ни тем более с Упоровой теперь и знаться не желала, а при встрече воротила нос.

– Бог не Яшка, знает, кому тяжко! – только и напомнила, столкнувшись с Упоровой в воротах…

Во второй половине августа зашуршало по крышам и, наперебой просовывая в зверосетку любопытные головы, старухины курята стригли жёлтыми ороговелыми клювами ползучие струйки дождя – но ухватить не могли. По-весеннему ухнули от лесополосы и полетели вдоль тракта громокипящие ручьи, у машинного двора сцепились в одну артерию и, увеличенные стократ в желании жизни, понесли глиняную кровь к сердцу посёлка. Там водной стихии сделали отворот-поворот, и она умчала под гору слабосильным ручейком, выпростанным из общей вязи, хлестнув под ворота Упоровых и Колымеевых.

Заточённые ненастьем в четырёх стенах старики от скуки убивали время, однако убить не могли. Августина Павловна, вооружившись хлопалкой, вступила в войну с мухами, старик читал газеты или смолил табак, отравляющим сознание дымом внося посильную лепту в борьбу с насекомыми. По вечерам садились на диван, раскладывали затрапезную колоду карт и бились в подкидного.

А между тем во дворе грянуло побоище.

Обороняя дом и постройки от самовольно проникшего в его владения потока, Алдар ткнул ломиком под хорунжиевский заплот – и пенистый вал, нащупав лазейку, послушно нырнул в неё. Выскакивая по ту сторону забора с гиканьем и храпом, вал осадил огород и к утру вымыл головки лука, прибил укроп и за волосы разметал по земле морковь и свёклу. Наутро Тамир долго и мучительно соображал о причинах потасовки, всё и вся порушившей в его огороде. По ручью он, к своему удивлению, вышел не на улицу (откуда, по разуму, должен был поступать водоток), а к тайной дырке под забором. Немногих усилий потребовалось бывшему работнику милиции, чтобы отличить естественно проеденную почву от искусственно подкопанной. Как-то разом вспомнились и упоровская баня со скатом в его сторону, лившая дождевую воду на забор, и помои, что опрокидывали Колымеевы и которые, очутившись прежде в ручье, оказались теперь в его огороде. Татарин подкатил чурку к забору и, поспешно вскарабкавшись на неё, заглянул в соседскую ограду: замочная плашка на двери Упоровых была откинута…

Колымеевы молчали по разным концам дивана, в пух и прах разругавшись после очередной партии, в ходе которой козырные дама и валет, уже один раз с грехом пополам отбитые Августиной Павловной, вновь оказались на вооружении у противника и вторично атаковали старухину червивую мелочь. Глаза старухи полезли поверх очков. Покоробленная в своих святых чувствах и полагая искренне, что наконец-то вела партию к победе, старуха крякнула и сорочьим поскоком убежала в кухню. Однако же долго высидеть не смогла и снова явилась в зал – рыть почву под стариком наводящими вопросами. Когда с улицы неясно донесло крики и стуки, старик как раз отвечал на один из таких вопросов.

– Как считаешь, Колымеев: если бы Гайдар не объегорил нас с деньгами, хорошо бы это было или нет?

– Так и есь, Гутя, – сложно соображал Палыч. – Хорошо-то хорошо, да ничего хорошего!

– Ты, заслонка, никогда толком сказать не можешь! – Подумав, старуха повела иную линию: – Вот Упоров шаповаловский шифер потаскал себе в стайку – это как: честно? Вообще-то говоря?

– Нечестно, Гутя. Тут я спорить не стану. Он у меня брус, припомни…

Матёрый рыбак, засекший крупную рыбу и, дабы богатый улов не сошёл с блесны, развернувший добычу мордой по течению – заливающаяся в жабры струя утомит рыбу, – удивился бы, узнав, что тем же способом руководствовалась старуха Колымеева, утомляя поставленного физиономией по течению её мысли старика. И когда Палыч, подцепленный на хитроумные блёсны старухиных вопросов, совсем было сник, шум с улицы ввалился в дом…

Битва при ручье была в разгаре, трещали черенки лопат, которыми через забор схлестнулись бурят и татарин. В ограде обливались дождём зеваки, свалив на лица глубокие капюшоны дождевиков. Гомонили:

– Они же поурочат друг друга!

– С чего у них, собственно, началось?

– А хрен их знает!

– Бабу не поделили! – гнусаво захихикал голосок, напомнив о существовании старика Чебунова. – С чего бы им тогда, спрашивается? Дураки! Вот и мой такой же: придёт под этим делом и начинает мозги…

– Он ему ручей в огород пустил, – сказал кто-то осведомлённый. – Вот и пошло. Подумай-ка: все грядки, как есть, смяло. Как будто медведь катался…

– Это конечно. Огород – это…

– А Рената Александровна?

– Дак нету её, в город к дочке умотала…

– Она бы не позволила!

– Не-а… Та-то… не…

Раздувая общественное мнение – само собой, в свою пользу – из одного в другой конец ограды бегала в домашнем платье сама Упорова, призывая к мирному разрешению конфликта. Но капитан милиции в отставке не попускался, оставляя за собой как за пострадавшей стороной право крушить упоровский забор и кидать в их огород оскорбительные камни на тюркском наречии.

– Ты это что, сволочь, удумал?! – захрипела Августина Павловна, обнаружив картину нанесения посторонним предметом ударов по общему, а следовательно, и их со стариком тоже, забору. – Татарин чёртов! – опрометчиво высказывалась по национальному вопросу, не понимая, на чью мельницу льёт воду. – Налил шары и давай тут!

– Э! Э! – орал Тамир, оттискивая бурята от забора ударами черенка. – Тамир так делает, нет?! Нет, кто-нибудь – скажите: было такое?!

– Ментяра! Чухан вонючий! – отбивался бурят, потому что не отбиваться значило отступать, а отступать-то было некуда: за спиной стояли баня и Тамара. – Головастик лысый! Эх!..

Старуха Колымеева теперь смикитила, откуда дует исторический ветер, и не преминула кинуться на сторону, противоположную той, что она занимала ранее:

– Дай ему, Тамирочка, хороше-енько дай! Не спуска-ай!..

Татарин, застыв с оружием в руках, потребовал обоюдного выхода за ограду, где махаться было сподручнее. И Тамара, и тем более Алдар выходить в чистое поле отказались. Это дало татарину повод сделать в адрес Упоровых несколько конкретных замечаний.

– Так и есь, Тамирочка! – орала с крыльца старуха, отбрыкиваясь от Колымеева, который мешал ей лезть в общую драку. – Трусы и есь! Па-ад-де-ерживаю!