Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

белый стручок махорочного дыма расплетал его невесёлые мысли. «Не жизнь это была, нет, одно начало только…» – Старик наблюдал, как догорает алый огонёк самокрутки и столбик пепла, рассыпаясь, падает ему на штаны. И он жалел пепел, потому что тот уже умер…

На другой вечер старуха завозилась, раскидывая одеяла. Под слабый свет старухиного взгляда старались не попадать, когда Августина Павловна, вернувшись в себя из дальних далей, поискала вокруг всё ещё отсутствующими глазами, как будто иного, вышнего, знания хватившими. Старухи тут же забегали, не зная, что предпринять, за что хвататься, а кто-то догадался – в раскрытое окно кликнул старика, с равнодушием зряшных стараний поливавшего гряды.

С пугливо сорванной кепкой в руках влетел Палыч.

– Колымеев? – чуть слышно вынесла из себя Августина Павловна, но не звала, а спрашивала, старик ли простучал сапогами по полу за её спиной либо кто другой.

Он, выдохнув свободно, стал стаскивать с ног сапоги, поочерёдно зажимая каждый между дверью и косяком.

– Дак я, Гутя! Меня покричали, и я пришёл…

– Колымеев, чё так потолок низко стал, прям как могильная плита давит?

– Как, Гутя? Нормальный потолок. Много-то не говори, – не выдумал нового. – Не трать сил, а сразу нажми на главное…

Старухи, замерев, щипали взглядами то старика, то старуху.

– Переодеть меня надо, Колымеев. Мокро подо мной… Должно, спотела лежать… Есь кто у нас? Я как будто бы давеча голоса слышала?

– Это мы тут, баба Гутя, – ласково отозвалась Ларка. – Ты чего это, бабка, свалилась?

Откуда поступил этот голос, Августина Павловна додуматься не смогла, а поднять голову и посмотреть ей, как видно, не доставало запала.

– Чей это голос? – с тревогой спросила старуха. – Кто меня зовёт, Колымеев?

– Все тут! Считай, весь наш околоток собрался, да с других улиц которые пришли…

– Мы все тут! – громко, так, что бабы зашипели на него, подтвердил Чебун. – Давай, Паловна, приходи в годность. Нечего тебе расхолаживаться…

– Кто это такой умный?!

– Серьга это, – объяснил Палыч.

– Который?

– А Чебунов же.

– Как же без него! Держи карман шире, пропустит он, ага…

Чебун покашлял в кулак.

– Переодеть меня надо, Володя… – набравшись духу, сказала Августина Павловна. – Там… в шифоньере… Ты не бери, пусть Ларка или кто другая из баб… бельё там…

На душе у старика сначала не больно, но потом всё острее пошло гулять муторное жжение.

– Это какое же, Гутя? Какое в чёрном пакете?

– Не, то на потом. Как уж взаправду помру, дак оденете… Помыть только не забудьте, а то я хуже всего грязной себя нахожу… И ишо: пенсию мою получите – должны мне начислить за этот месяц! – возьмите две банки голубой краски и всё ж таки перекрасьте оградки. Мне без этого и умирать нельзя! Лежат, бедные, у всех как у людей, а у них… В жизни добра не видали, дак и после не видят. А я-то уж вряд ли…

Мадеиха от волнения соскочила, громыхнув стулом.

– Ну ты чё, Гутя? Возьми старт хоть немного, а там до самого финиша и на кобыле тебя не догонишь! Но для начала, Гутя, разминка нужна. Можно, для примера, каждое утро на корточках от крыльца до туалета скакать…

– Это Галька! – сухим горлом хохотнула Августина Павловна. – Твой медвежий голос из-под земли признаешь…

– Дак я и стараюсь, – удовлетворилась Мадеиха. – Ору, чтоб все черти в аду пять раз в воздухе перевернулись!

– Колымеев? – снова позвала старуха. – Ты ишо не ушёл?

– Куда я уйду-то? Тут я, вот он…

– Сходи к ней, Володя. Скажи, пусть греха на душу не берёт, она ишо молодая, успеет, нацепляет всякого… – Старуха вдруг заговорила с жаром, торопясь вынести из себя самое дорогое, чтобы не утянуть его с собой в могилу: – Мне не страшно умереть, не подумайте, но… Как она потом жить будет! Вот печаль…

– О ком ты, Гутя? – забеспокоился старик.

– Да о ней же! Сколь раз тебе говорить… Или нет, к ней не ходи. Не унижайся, не надо… Лучше к само́й сходи, снеси ей с десяток ичек, а больше не давай. Откажет, дак пусть Бог ей будет судья, раз ей моего слова мало… Иди!

Ларка с Мадеихой, выпроводив мужиков, полезли в шифоньер за свежим бельём, а Палыч набрал в склянку десяток яиц и с невесёлой клажей вышел из дома на залитый вечерним солнцем двор.

– У ней кобель у ворот, ты её с улицы покричи, – доброжелательно сказал Чебун.

Мужики, паля сигаретки, понимающе смотрели Палычу вслед.

«Либо есть что-то выше нас?» – ради уравновешивания мыслей и дела гадал Колымеев, сворачивая в проулок.

12

Дом Жураховской, вопреки поверью – ведьмина хата с краю, – в центре посёлка, на пересечении Краснознамённой и Партизанской. Обычный брусовой домик с двускатной крышей и забелённой трубой, палисад покрашен и острижены смородиновые кусты. На солнце и дожде почернел деревянный самолётик, на высокой жердинке установленный в огороде. Жестяной винт самолёта, направляемого против ветра с помощью фанерного хвоста-рулила, чуть колебался на гвозде, а с ним вздрагивали разболтавшиеся от ветхости крылья с красными звёздами на концах. Звёзд было три – две на крыльях и одна на резной кабине: у Журачихи в войну полегли отец и два брата, все – лётчики советской авиации.

С внешней стороны ворот по-старинному мерцало кованое кольцо. Палыч побрякал им; в ограде загрохотала цепь, но вместо рыка и лая старик услышал хриплый голос:

– Проходи, он не достаёт до тротуара.

Высокая чёрная старуха сидела в тени уронившей ветви акации, до поры скрывавшей хозяйку от глаз Колымеева. У ног Журачихи стояло ведро с сухим навозом и рыжим суглинком, старуха босой ногой разминала в ведре. Зелёные мухи жужжали над тазиком с мелкорублеными карасями…

Полуслепой, с белым клочком на шее кобель вяло вылез из будки и, задрав ногу, покрапал на акацию, оставляя, должно быть, за собой эту территорию, за которую Палычу соваться было не след. Иного интереса до старика собака не имела.

– Сиди, Мишка, – зевнула Журачиха и щепкой принялась соскребать с ноги. – Дам тебе вечером полачить вчерашнего супа…

Робость от сомнений в затеянном: поможет ли это старухе, а вовсе не приставшая к Жураховской, как смола, легенда о колдовском, накинувшись сзади, сцепила на горле Колымеева скользкие руки. Да и какая она ведьма?! Однако из слуха, из прибаутки, из истинной были? – вскинула змеиную голову и не одно поколение жалила поганая весть о колдовстве Жураховской родовы, для острастки детей и для укоренения вящей правды употребляемая и до сих пор. Старик помнил Жураховскую молодой и белозубой, летавшей от пьяненького мужа обыкновенно, как иная другая баба,