Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

восставшее солнце так бы и светило ярко да не подкузьмила бы погода, не пролила бы дождей. С появившейся степенностью и важностью в шаге вернулся в дом, набил брюхо вчерашними щами.

– Всё ж таки ладить хошь? – глухо спросила старуха, лёжа в завешенном шторами зале. – Я же видала из окна, что ты крутишься в подвале, как мышь в плашке…

«Как мышь в плашке! – гоготнул мысленно старик. – Ну Гутя! Скажет, как в лужу… Но ладно».

– Хочу рекорд взять, Гутя! – сметая со стола в ладонь хлебные крошки, чтобы продукт не пропадал и расходовался по назначению, уверенно сказал Палыч. – Я ведь как? Молодым жил для дела, стариком для жизни заделье ищу… Тьфу!

– Ага-ага! Давай, устремись к этой высоте… Вот Фёдора только не хватает тебе. Он бы тебе помог…

Всё чаще старуха поминала Фёдора, от которого по-прежнему не было весточки, но Августина Павловна оставляла за собой право считать, что брат жив и только по забывчивости, равно как и сама сеструха, не напоминает о себе. Облюбовав эту спасительную мысль, Колымеева перевалилась на бок, лицом к окну, стала отрешённо смотреть на солнце, исключённое из её жизни плотной шторой. Из спаленки в лазейку незакрытого окна воровато кралась в зал, ломаясь в дверном проёме, жёлтая рука света. Вот она нашаривает диван, на котором лежит старуха, но достать её не может. Потом не то лёгкое облако накрыло солнце, не то Тамара вывесила на проволоки бельё, однако светило потухло и рука исчезла.

Старуха, отлежав бок, снова запрокинулась на спину, стала слушать, как Колымеев шуршит топалками по кухонному линолеуму.

– Одна печаль: не угробься, Христа ради, с этим подвалом. Нет дак нет, если не пойдёт работа. Много ли нам требуется? Мне дак – на дух ничего не надо…

Несколько дней кряду ковырялся в подвале, словно крот, ибо торчать дома с больной старухой тяжко, хоть в поле беги. Сначала, как и плановал, обрушил лишки накренённой стены, вёдрами выгреб глину наружу; на это растратил летний день – поднимать полные вёдра по лестнице не мог, трелевал по половинке. Но и тут запурхался, запросил у смерти мира. Старуха, невзирая на недуг, приходила караулить старика у спуска в подвал, опасаясь, как бы не убился с лестницы. Помощница из неё была худая, а сторонние руки, к которым она поминутно склоняла его, были встречены штыком лопаты:

– Я ли не подправлю его? Когда я сам его копал-строил?!

Старуха воевала необычно слабым голоском:

– Тебе тогда сколь годов было?! А-а, делай как знаешь! – И убиралась в дом: долго держаться на ногах не могла – словно горячей банной шайкой накрывало голову, и глазам делалось темно.

Обтесав стену, Палыч взялся подводить новый стояк, но вышла закавыка. За стайкой лежали на баню брусья. Те, что были из сосны и успели погнить, он перепилил на дрова; однако оставался пяток листвяков. Ещё весной брус был на месте: сам, чуть припекло и полетело серебро с крыши, откидывал снег… Он и подумать страшился на кого-то, но догадка, пришедшая старухе, крепко стояла на гольных фактах: скотный двор Упоровых воротами глядел в проулок.

– Он, сволочь, взял! – оживилась Августина Павловна и даже привстала от праведного гнева, когда старик, разводя руками, прибежал с улицы. – Кому больше?

– Чё ж мне теперь делать?! Он бы, Гутя… дак я бы и сам!

– Держи карман шире! Станет он ждать от тебя подачки, когда без спросу позариться можно…

На удачу старика добротный брус выделил Мадеев Колька, словно карандаш принёс его на богатырской спине, сам и установил. От нежданной помочи всё взвилось в гору, но теперь домкрать – под балки ломик не сунешь. Тут выручил Тамир. Палыч сволок со стайки горбыль и принялся сколачивать стену, деревянным клином стягивая доски, чтоб не расползлись щели. Пошла особая работа – столярная, а с ней у старика всю жизнь любовь и понимание. В охотку ширкал ножовкой, стучал молотком и правил-стыковал доски подогнанным под руку топориком. Оглядывая сотворённое, курил на опрокинутом ведре и предвкушал момент, когда соберёт мусор и частенько станет лазить в подвал – любоваться.

– Чё это… дым-то идёт? – над отворённой западнёй вопрошала старуха. – Ах, это ты куришь, Володя… Не запали щепу-то, а то будет делов…

– Да не-е. – Старик заплёвывал в ладошке шаявший огрызок. – Полегчало, Гутя?

– Ага, полегчало! – серчала старуха, перебирая руками крылечное перильце, как последнюю в жизни опору. – Не-ет, Колымеев, нонче против вчерашнего хуже себя нахожу. Чё-то будет? Вылазь, поговорим маленько, а то как чеврь… залез и сидишь в норе! Мне всё ж таки побыть хочется с живой душой…

Сидели на крылечке, греясь солнцем и радуясь его непреходящему, из небесных глубин к земле устремлённому свету.

– Есь у меня одно подозрение, Колымеев. – Старуха выносила в душе болезную думку, и теперь, как бабочка из кокона, эта думка выпорхнула наружу. – Ты Сару Жураховскую знаешь?

– Вроде знаю, Гутя. Эта которая…

– Да-да. Она самая…

– Ты у ней года три, однако, назад цыпушек брала по весне. Такие… не скажу даже тебе, какого цвета…

– Счерна, как в мазуте…

– Но! Помню её. Она, кажись, с тобой почтальонкой в паре работала, когда ты с редакции ушла?

– Не, это её подружка была, Валька Каленюк. Ты путаешь их… Да ты всегда-то их путал!

– Я помню, что цыпушек брала у какой-то из них… – краснея от старухиных слов, на прежнюю дорожку повернул Колымеев.

– Вот у Сары этой и брала. У Жураховской. Дак не рада была, лучше бы у купцов втридорога взяла! А то погналась за ценой, захотела на дармовщинку. У ней ведь инкубатор, плати да подкладывай ички… Ну, пришла за цыпушками, как вывелись. Она мне их в коробке подаёт, а сама смотрит как-то… не пойму. Дак ни один не выжил, все потратились: кого коршун унёс, кто в яму с водой свалился… Все ушли в перо, одним словом.

– Думаешь, сглаженные?

– А ты хотел! Тут и гадать нечего. Саня брала у ней в тем годе картошку на посад, дак вся почернела ишо в вёдрах, даже не произросла…

– Ну и чё?

– А чё?

– Рассказать-то хотела?

– Ничё не хотела! Просто так спросила, знаешь ты её или нет…

Старуха замолкала, а Палыч убирался в подвал, и когда заканчивал дневную норму, Августина Павловна обычно уже спала. Он подтыкал с краёв размётанное одеяло и садился за ужин, запахнутый в кухонное полотенце. Долго в глубокой тоске лежал затем в комнате, не зажигая свет. К ночи силы покидали его и, выдернутый из сознания, он в полусне