Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

– Ты заглушку у себя в подполье вварил в систему и перекрыл им воду. Потому что из колодца-то на ваш дом поступает! И у Мадеевых есть…

– У нас есть! Я могу провести популярную искурсию…

– И у Акиньшиных есть!

– Только у Колымеевых нету! Вот так да!

Алдар внимательно слушал Чебунова, переглядываясь с женой. Эти переглядывания, как вражеские письма, перехватывала старуха.

– Ну, что ты на это скажешь? Я дак просто горю желанием послушать…

– Объясни им, дорогой! – надменно сказала Тамара, а старуха хокнула: «Дорогой! А холку перегрызла хуже, чем псу шелудивому!» – А я пойду воду на полив включу…

– От же змея! – не утерпела старуха.

Словно горсть песка бросила Тамара в глаза старухе:

– От змеи слышу! Вы же старая маразматичка!

– Ну, Тома, тоже… Зачем же такие слова?

Когда за женой захлопнулась дверь, Алдар, точно всё это время только и ждал ухода благоверной, по-свойски напустился на Борьку:

– Ты чё, Борька?! И себе мозги паришь, и другим! Если бы я перекрыл воду тёте Гуте, как бы вода тогда поступала в другие квартиры?! Ведь есть вода у Акиньшиных с Мадеевыми?

– Дак есь, мы не спорим…

– Ну вот, тётя Гутя. Там ведь она дальше в трассу идёт и – к другим домам… По-вашему, выходит, что трасса на моей квартире заканчивается?!

Все разом притихли, сражённые увесистым, как дорожный камень, словом Алдара, которым он разбил всю их бражку. Только Колымеева не пробрала его речь. Он вспомнил, как однажды, поздним вечером, носили в квартиру Упоровых трубы, когда все подводы уже были подсоединены. Верно, сварили новую перекидку и, проведя под полом в обход колымеевской квартиры, врезались в акиньшинскую трубу. А на их квартиру – тут Борька прав – сосед сделал заглушку, которой и перекрыл воду. Вот и оказывались они со старухой на крючке…

…Стали расходиться, косясь на Борьку, который не знал, куда запропасть от стыда. Мадеиха, огорчённая мирным решением конфликта, душевно пожелала:

– Телеграфируйте, когда станете людьми! Нет телеграфа – по башке друг другу стучите!

Наголову разбитая, старуха погибала на диване, задув по всей квартире свет и завесив к чёрту окошки, когда «зевнула» дверь и через порог полетели голубые бумажки:

– Подавитесь своими деньгами!

Не разбирая, в честь чего возвращены деньги, старуха хотела швырнуть бумажки обратно Упоровой, однако решила: проклятье не дым – глаза не выест. И убрала в горку.

10

Огненным тележным колесом, опрокинутым ребятнёй под гору, прокатился по посёлку месяц июнь, одарив напоследок дымным чихом грозы, которая прошла над степью отголоском бурно и пьяно отгремевшего Сурхарбана. На бурятских гуляньях Галька Мадеиха, подвязав пузо шарфом, посрамила хвалёных закулейских борцов, однако в финале, после бокового броска толстомясого бурята из Хорёт, уступила призовое место и от обиды крепко набралась в первой попавшейся на её пути шашлычной, откуда её вскорости попросили и даже сопроводили под руки. Старик Чебун втридорога спихнул два стегна коровьего парного мяса и бочонок невыложенного сала, которое разгневанные буряты вернули ему с позором, – не только в степь, где проходило пиршество, но и за ворота не казал носа купец. Два дня ревела музыка на все лады, покрывая иные звуки, две ночи трещал штакетник у клуба, куда, одурев от жары, сползались под вечер разморённые от солнца и выпитого толпы, то и дело сцепляясь собачьими сварами от скуки и безыдейности существования. Кто-то шустрый под топанье бурятских национальных танцев и говор пьяных мужичков отцепил и укатил в неизвестном направлении жёлтую пивную бочку. Её вскоре сыскали, но, разумеется, уже пустую. Заветные деньжата, скопленные за год с прошлого Сурхарбана, спустил народ подчистую. Наелись в деревянных ларёчках дымно пахнущих шашлыков и варёной, с репчатым луком, баранины; на длинных палочках сахарной ваты, похожей на воздушное облако; и петушков-леденцов в простых бумажках; уплывшего на жаре шоколадного, вишнёвого и сливочного мороженого в приплюснутых вафельных стаканчиках; жарких пирогов с малиновым, черёмуховым ли вареньем либо с картошкой и свежей зеленью; пышных, помазанных маслом булочек с чёрными крапинками мака; густого горячего киселя; копчёных сосисок; мёду и прочей дребедени. Пчелиным роем гудел стадион: кто резался в волейбол, кто в футбол гонял, а иной кидал двухпудовые гири; из луков лучники лупили по мишеням, так что спринтеры, от греха, быстрей нарезали свои круги. Но едва разошёлся народ, только повалили забор у одной из привольных забегаловок, по случаю праздника воскурившихся мангалами, как ша – лавочку прикрыли. Разъехались по столицам именитые певцы-музыканты, горными козлами отпрыгав по дощатой сцене, отпатрулировали милицейские уазики, увозя за решётками особо неугомонную публику, и даже сопливая мелюзга, сыскав последнюю оброненную в траву копейку, слонялась теперь по улицам, вяло и забываемо рассуждая о виденных дивах. Клочки бумаги и пустые бутылки на берегу речонки напоминали о пиршестве, о том же говорили свежеокрашенные зелёные ворота и забыто полощущийся по ветру синенький транспарант «С праздником жителей района!» да ещё бревенчатые перекладины в степи со свежими расщепами от быстрых копыт.

Но унесла мусор речонка, скрутили транспарант, а примятые травы одыбали в росах, и пугливая пичуга без страха лезла на ночь в умолкнувший рупор. В степи воцарились мир и спокойствие. Величавое и громадное, отразившее саму степь, зелени степных пожаров противопоставив голубое марево дня, стояло над посёлком к вечеру вишнёво набухавшее, просевшее на изломах от густоты красок небо, притянутое низко к обжаренным крышам с зачиханными до чёрного ноздрями труб. Уже с раннего утра в остриженной коровьими стадами траве верещали, распуская тонкие подкрылья и роняя тягучие, как смольё, капли росы, зеленоголовые кузнецы, на пружинистых ножках порхая через радуги прясел. Солнце, продымлённое курным табаком дурнотравья, вставало из-за гипсовой горы по заводскому звоночку, ворочая охапку золотой проволоки, зачинало плести дневную корчагу, улавливая степь и посёлок в обожжённые прутья лучей. К обеду кипящей лавиной растекалась по степи духота, напревшая на травных ароматах, и в округе словно всё засыпало, только одинокое облачко краснопёрой сорожкой болталось в солнечной ловушке. С цветка на цветок в звенящем полёте застывали в воздухе черноглазые коромысла стрекоз, лучивших прозрачными, чуть зеленоватыми прожилками крыльев. Последний муравей затихал на гребне нарытой сусликами земли, и выцветшая газета, ветром принесённая от посёлка, собирала на себе десятки разноцветных бабочек. Лишь где-то в траве, точно лесной ручеёк точился в ветках и камнях, затекая в сусличьи норы, шипящим пуншевым роем возились в медовых чашках цветов сосредоточенные осы и пчёлы. К предвечерью со стороны далёких лесов подувало ветром, в прянь степи приносившим запахи огня, раскалённой смолы и кедрового дыма. Далёкий ястреб простирал на ветру