Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

всхрипами в груди горячий воздух. Старуха Акиньшина ещё зимой схоронила старика и до сего ходила в чёрном платке. Но пару раз к ней за какой-то надобностью наведывался старик Чебунов…

Заметив соседку, Августина Павловна отвернулась, будто в упор не знает, но Акиньшина уже окликнула.

– А-а, здорово! – удивлённо встала Колымеева. – Либо в магазин ходила? И чё там, слушай, нового?

Акиньшина, дохнув кислым запахом подмышек, с оханьем опустила притомившую её поклажу.

– Да ничего путного! Завоз каждый день, а посмотрела по полкам, дак и брать-то нечего…

– Барахло возят одно!

– Ничего нету, – подтвердила Акиньшина. – Пряников с конфетами взяла по кило… Да хлеба, да пачку чая…

– Ну дак всё ж таки к чаю будет тебе.

– …масло не стала брать, думаю: несвежее…

– Бывает, что несвежее пихнут, я тот раз взяла…

– Не стала брать масло, – рассказывала Акиньшина. – Хлеба да пачку чая взяла. А масла брать не стала, хоть мне девчонки говорили: возьми, баба Люба, масло вот это. Хорошее масло, мы тебе, баба Люба, плохого не дадим, ты в совхозе работала всю жизнь, гроша не скопила, как эти куркули, которые по курортам щас мотаются. Мы, мол, знаем, баба Люба, можем в газетку написать…

На мокрой от пота и словно разваренной груди Акиньшиной болтался на засаленной верёвочке серебряный крест.

– А я ведь горю меж пяти огням! – переводя взгляд с крестика на чёрный платок, призналась старуха. – Змеи кругом, фашисты!

– Это кто же? – оживилась Акиньшина.

– Имеются в штате!

Помолчали.

– Ты, слушай, выручишь меня? – надумала Колымеева. – У тебя вода есь?

– Есть, – насторожилась Акиньшина. – Ты спрашивала уже нынче, по телефону…

– Я тогда у тебя воды возьму на полив! Колька Мадеев перекинет от тебя шланг ко мне в огород…

– Ой, не знаю! – засомневалась Акиньшина, берясь за скрученные ручки котомок. – Трубы только покрашены, а щас будем воду гонять, дак быстро отпачат и краска слезет… Не знаю, Гутя, не знаю…

Борька, как крот, до половины торчал из колодца, курил.

– Нету, Боря?

– Чего?

– Воды-то?

– С чего нету-то?! – выбираясь из колодца и закрывая за собой чугунный пятак крышки, буркнул Борька. – Тут-то есть… А чё ты, баб Гуть, прибежала? Вода пошла?

– Где пошла! – старуха сосредоточенно глядела на колодец. – А чё тогда смотрел?

– Может, думал, заслонка… – Борька отплюнул крошки табака. – Пошли-ка в одно место… У вас как вода бежит? Поступает из колодца в квартиру к Упоровым – так?

– Так! – Не поспевая ни за мыслями, ни за быстрыми в ходьбе молодыми ногами Чебунова, старуха семенила сбоку, спотыкаясь о камни и ловясь за рукав Борькиной брезентовой сварочной куртки. – Потише иди-ка, оглашенный!

Не слушая старухи, Борька разматывал мучительный клубок соображений.

– Значит, от трассы заходит к Упоровым. Да? Дальше – к вам…

– Но!

– От вас…

– К Мадеевым! – подсказывала старуха.

– Это уже не то, – отмёл Борька. – Там уже опять в трассу и к другим домам… В них-то есть вода!

– Есь! Я весь посёлок обзвонила. Только у нас нету…

– Скажешь Ларке, что я у тебя был, а то она мне потом…

– Скажу, Боря, скажу! – уверила старуха, на очередной кочке цепляясь за чебуновский рукав. – Ты что?! Конечно, скажу! Куда мы щас?

– К Упоровым, – коротко, как выстрелил из пугача, сказал Борька.

Августина Павловна встала посреди дороги.

– Сдурел?! Я отродясь к ним не ходила… в змеино гнездо!

– Когда трассу делали… – стал нервно рассказывать Борька, – дней так десять назад… Приходит он как-то ко мне вечерком: дай заглушку под трубу на пятнадцать. А я… баб Гуть! Дело прошлое…

– Ну, загнал, было дело! – Опережая рассказ, старуха хохотнула. – Стыбрил у старика из кладовки и загнал за бутылочку!

Борька, шаря чуть дрожавшими от волнения руками по нагрудным карманам, искал сигареты.

– Щас, «за бутылочку»! Поди купи её за бутылочку, заглушку эту… А зачем она ему, спрашивается, когда у рабочих этих – я подходил, видел – были заглушки?

– Может, куда надо… – слабо соображая, куда метит Борька, представила старуха. – Он, это когда мы ишо общались, всё жаловался, что заглушку на отопление поставить надо. А то, говорит, чуть чего – беги в колодец. Зима, говорит, ночь-полно́чь, а… Мадеевы нонче гуляли у Галькиного отца, там же ночевали… В своёй квартире трубы заморозили – печку не топили-то! И у него поморозили: они на праздники ездили куда-то, тоже, стало быть, не топили… Приехали к разбитому корыту! Бегал потом по посёлку, искал Мадеевых…

– Дак у них-то, у рабочих, были заглушки! Труба у нас какого получается диаметра?!

– А я откуда знаю! – отцепляясь от рукава, в тон Борьке закричала старуха, уставшая от бесплодных попыток понять мелочи сантехники. – Чё я, мужик, что ли, ты меня спрашиваешь?! Ты смыслишь, ты и объясни…

– Даю справку, баб Гуть! Труба, как ты говоришь, «под отопление», – на двадцать пять! Вот такая… как бы тебе объяснить?

– Поняла-а! – Они снова пришли к дому Колымеевых и сели на крыльцо. – Я уж смикитила… Лежали они тут – ни пройти ни проехать…

– Во! Видела – какие? Это на двадцать пять. А он просил заглушку под трубу на пятнадцать… Вон, как черенок у лопаты…

– И чё?

– На пятнадцать, баб Гуть, это под холодную воду. Соображаешь теперь?

– Не соображаю! Ты орёшь, как… Вон, Колымеев, наверно, воду катит… Говори ему, у него шарабан варит насчёт этого…

Запыхавшийся старик ввалился в ворота, налегая на каталку с отпотевшей флягой.

– Сдурел?! – ахнула старуха; старик с Борькой занесли в сени флягу. – До крышки набухал!

Мужики закурили.

– Щас тебе Борька объяснять будет, – предупредила старуха. – Я-то клуша: понять ничё не могла… Слушай, а то выйдет нехорошо…

– Дядя Володя! Тут вот как с вашей водой…

Борька снизил голос, словно опасаясь, как бы кто не подслушивал. Старуха, задыхаясь от дыма в две папиросы, стала внимать.

– В колодце заглушка открыта – так? – как карты выкладывал, оставляя, однако, главный козырь при себе, терпеливо объяснял Чебунов. – Вода на ваш дом, стало быть, поступает. К вам в квартиру – через Упоровых… Так? Упоровы с водой, у Мадеевых и Акиньшиных – тоже есть. Так? А у вас нету!

– Думаешь, он перекрыл нам воду? – выпуская дым, Палыч прищурился на лампочку, горевшую над упоровским крыльцом. – С другой стороны, если в колодце… Или – врезался в трубу, где-нибудь в подполье у себя, и установил собственную заглушку на наш подвод?!

Порывисто вскочив, словно собираясь в пляс, Борька хлопнул себя по колену и закричал, старухе, замершей с приложенными к груди руками:

– Во-о! Дядя Володя – дядя Володя! – тот меня всегда-а, при любой погоде поймёт! – Чебунов ласково похлопал