Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

крылья с белым околышем на окончаниях и так, полудрёмно, как на верёвке, висел, а крохотные, глазом не отличимые с земли птички, отгоняя хищника от впутанных в травы гнёзд, парили за ним на воздушной волне. Огненно-рыжий в закате, пробегал лошажий табун, на яминах и овражках, как в зелёную пенную воду, по животы заступая в заросли спутанной травы, и вслед удалявшемуся топоту последним всплеском разливались птичий щебет, шорох змей и дыхание цветущего иван-чая с лепестками розовыми и воздушными, как земляничное мороженое. И тихий этот шум одним вдохом вбирала в себя степь, когда неясные, как первый отблеск огня, звёзды начинали мерцать далеко в небе…

– Понятно, лето… – стоя у заплота и глядя, как умирает день, рассуждал Колымеев, в ответ алым окуркам заката запаляя неизменную самокрутку, чтобы лето помнило себя продолженным в старике.

В первых числах июля Палыч с серпом в руках и пустым мешком через плечо наведал дальний огород. Отомкнув замок на воротах, ахнул: обугленная на солнце земля схватилась коркой, закаменели до крепости глиняных черепков непропаханные комья, белые и фиолетовые колокольчики картофельного цвета стремительно вяли, отдавая отмершие лепестки на растаскивание крематорщику-суховею. Нарезав жгучих ядовитых перьев крапивы, по избитой коровами пыльной дорожке поволокся домой, досадливо цокая языком. Вечером напильником с крупной насечкой выправил затупленную тяпку, пощупал пальцем, бритко ли, и сверил с глазом, направив лезвие на догоравшее в огородах, до головёшковой багри раздуваемое ветром закатное солнце. За паужинком сообщил старухе, что завтра идёт на дальний огород, на что старуха вздохнула. С исчезновением воды Августину Павловну одолевало беспричинное нездоровье, весь день лежала пластом, каменея лицом, как в сушь земля. Всего и хватило – наутро навела для старика земляничный морс в бутылку да проследила, повязал ли на голову белую косынку. Уже с рассветом задними дворами шёл старик, вызывая лай собак в глубине спавших оград. Часам к шести капли на крапиве засверкали огнём, а вскоре в изрезанный морщинами затылок Палыча мягко клюнул жёлтый петух…

В два утра одолел огород, разбил земляные черепки обухом тяпки, а иссечённые стебли пырея свалил на межу, где они истлели под солнцем. Не давая себе передышки, перекинулся на домашний огород, с болезнью старухи густо заросший. Острой лучиной протыкал грядки, тоже подёрнутые земляной коркой, извёл сорняки, проредил морковь и оборвал у закучерявившейся капусты изъеденные гусеницами листья. Зелёные липкие тельца, как старик ни воевал с ними, ели молодые сочные листья поедом. Тогда старик, мобилизовав в себе опыт старухиного колдовства, навёл раствор из махры и марганцовки, маленькой леечкой опрыскал капусту смертельным зельем, будучи уверенным, что его-то махру никто не переживёт. Но гусеницы не падали духом; более того, с каждым часом они пухли всё больше и больше, не сегодня завтра обещая вспорхнуть бабочкой-капустницей, от которой жди хужего. С баночкой в руках старик обирал капустные листы, и весёлый клокот стоял в цыплятнике, когда большие уже питомцы Августины Павловны рвали в клочья через зверосетку кидаемых насекомых, а Палыч радовался справедливости, глядя, как уничтожается мировое зло…

К середине июля в огороде установилось долгожданное затишье. Одна забота вязала руки: каждый день на полив приходилось тартать воду с колонки – в трубе по-прежнему молчало, хотя старуха каждое утро, как службу справляла, бежала к крану и с надеждой накручивала барашек. Старик мучился не меньше старухиного, сам, как труба, пребывая в молчании, словно незримой заглушкой от внешнего мира раз и навсегда перекрыл в себе нечаянную догадку о происках Упоровых. По утреннему холодку он возил с колонки флягу-другую, а больше и не требовалось: прошедшая гроза наполнила бочки. Теперь на черёмуху, опасаясь гнева старухи, Палыч много не тратил, разве малый котёлик плеснёт, но и без того дерево здорово развернулось, затемнив окна зала. Со временем старик снял с себя всякую опеку, доверяя черёмуховый куст самой жизни. Ей же предписал охранять и тот огуречный побег, что, выметав один зародыш за другим, подпёр зелёной верхушкой плёнку и томился подвязанным на тычке. По вечерам он поливал грядки и оба парника, тяпкой сбивал с тропинки космы прохладного мокреца, чтоб не перекинулся на огород, и жадно курил после всего. Старуха мало-мало вошкалась по дому, на улицу выползая с отходом духоты. Врач Алганаев, которого на второй день недуга вызвал старик, не нашёл в старухе никакой болячки, а на вопрос Палыча, почему здоровому человеку худо, пожал плечами. Молодой был доктор, соку не набрал. Ни старик, ни старуха ему не поверили.

– Полежу маленько и встану, – глухим голосом сказала старуха, когда доктор ушёл. – Не совсем же я ишо пропащая?

Осмелев на войне с огородом, Палыч прицелился на подвал. Он давно готовился к этому, сгребая в себе душевные и физические силы. Здоровье как никогда было нужно теперь: неделю, а то и другую ковыряться в темноте, и Колымеев хотел спуститься в яму с памятью света, чтобы солнце, признав его за своего, всегда мерцало ему с высоты и указывало путь обратно. В заветный день он поднялся ещё потемну, с писком шарнира отворил шифоньер и надел чистую, как это утро, рубашку. Стая голубей, дремавших на сарае, взметнулась с рассекающим воздух свистом, когда старик, не чаёвничая, вышел на улицу; на бельевых верёвках, словно летучие мыши, висели лёгкие сумерки. Окончательно изгоняя их со двора и из своей жизни, сухим и отрывистым чирком запалённой спички и трескучим шёпотом махры Колымеев провозгласил приход нового дня.

Прежде работы замесил два ведра болтушки и снёс поросям. На обратном пути бросил цыпушкам несколько пригоршней зерна, налил в поилку воды. И только удостоверившись, что хозяйство в норме, отомкнул кладовку и взялся за отточенную штыковую лопату. Отвалив разбухшую крышку, как в подземелье, спустился в подвальную сырость и затхлость. «Ныне Колымеев земляному червю ровня!» – сидя на лестнице, осмотрелся, распугивая фонарём метнувшиеся тени. Работа предстояла нешуточная. Старик даже подумал от слабости сознания, что не справить эту прорву, выбросил через люк лопату и совсем было покарабкался наверх – но заегозило в душе чего-то. Слез обратно, сметая кепкой паутину, и стал кумекать. Та сторона подвала, что выходила в огород, завалилась под натиском дождевой воды; хрустнул объятый белой гнилью стояк, один из четырёх; сопрели кое-где доски, но их можно было заменить без особой надсады. Край необходимо было сровнять стену, выгрести осыпавшуюся глину, врыть новый стояк и кинуть поперечную балку. Что и говорить, одному можно надломиться; однако ж решился. Как и в случае с черёмухой, чувствуя поднимающуюся изнутри силу, старик выполз наружу, ратуя за то, чтобы