Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

так что ведьмачеству её веры не давал, а свой приход к ней считал зряшным битьём ног. Но, однако же, и отказать своей старухе не мог. И если причастна Журачиха к колдовству – Бог ей судья, главное, за десяток яиц или молока литровку гонит из зверей болезни и детей от родимца хранит. Заболеет корова либо пропажа в доме – задними дворами, чтобы никто не увидел, в сумерках идёт пострадавший к Журачихе. Молча, как будто так и надо, уберёт старуха свёрток с задатком, а в дом не пускает. Через время, отворив дверь, сообщает: так, мол, и так показали карты: вот у того-то твои грабли; или – сделай то-то и вот так вот, молоко у коровы и образуется. И всегда, уверяли, подлинно было. Даже побаивались Сару, не доведись схлестнуться с ней или с теми немногими из посёлка, кто перебивались её милостью…

– Хочу вот подкопать огурцы да заложить этой холерой. – Журачиха кивнула на ведро. – Давеча невестка журнал приносила. Вот уж где про всё на свете написано! Есть о деревьях, о курях… Но всё больше про огород. Хороший журнал. Я бы подписалась с пенсии. Дак он, поди, дорого стоит?

Это Журачиха спросила, прытко рассматривая старика. Палыч пожал плечами.

– Конечно, дорого! – сказала Журачиха. – Цветной такой, с картинками. Не то «Приусадебное хозяйство», не то как ещё по-другому называется… А у меня, поди, пенсии не хватит? Не знаю тоже…

– Спросить надо на почте. Почтовские должны быть в курсе.

– Там-то, конечно, знают, – подтвердила Журачиха и ни с того ни с сего посмурнела. – Да больно он мне нужен! Сорить на него. Надо будет, невестка обратно принесёт. Она их каждый месяц получает из Москвы…

– Тратится, наверно?

Журачиха сверкнула неожиданно молодыми глазами, и Палыч сам повеселел, нечаянно хватив глазами этого света.

– Ей не в убыток, – без зависти, скорее с внутренним довольством определила Журачиха. – Я парня с головой воспитала. Хорошо в дом приносит. Есть, конечно, что и в загашник положит. Не без этого. Но так-то ей грех жаловаться…

Наличники окон и дверей были выкрашены синим. Почему-то запало в душу Колымееву, что наличники синие.

– Нет, разобраться-то если, так тоже хлебнула девка при нём! – между тем докладывала Журачиха. – После армии-то и пил, и дрался, и дома не ночевал, и с работы сколько раз выгоняли… А всё ж таки она не в убытке. Дак они обои не в убытке! Войны не видали – какой им убыток? И славно уже… Ты-то не воевал?

– Мальцом был…

– Тебя ведь Володей зовут?

– Но.

– Я помню, что на «в». А кто – Володя или Василий – не могу сообразить.

– Где всех упомнишь? Я сам-то другой раз… тоже… встречу кого, вроде знакомый, а пройду мимо. Не могу…

– Это почему, парень?

– Чего?

– Мимо-то?

– Дак как-то… стыдно, что ли…

Старуха засмеялась, обнажив вставное золото. Не те у Палыча зубы – как переломанный по пьянке штакетник: тут нет одного да там двух, а здесь весь пролёт выдрали.

– Я-то вижу, что вроде не совсем старый ещё, а спросить – спросила. Воевал-то или нет… Душа такая. Вот хочу по рецепту огурцы подкормить. Не знаю, что получится.

– Их, поди, зверосеткой огородить придётся, – рассудил с мужской точки зрения Колымеев.

Замолчать никак было нельзя, как-то чувствовал старик – утихни Журачиха, так разговорить её снова – что лодку по песку протащить.

– Это для какой же надобности?

– Зверосетку-то?

– Ага.

– А от кошек. Ты, я видал, карасей кидала…

– Ельцы. Невестка принесла. Игорь-то не только пьёт. Это уж она пусть не разносит! Он ещё и рыбак…

– Ну ельцы, дак ельцы. Для кошек, – старик деликатно посмеялся, – всё одно.

– Думаешь, позарятся?

– Попрут, как на валерьянку!

– Это Нинка меня подкузьмила, зараза! Приволокла свой журнал. А я, дура старая, и позарилась. Из головы как выпало. Щас бы пошла, насыпала! Вот уж мамаево побоище было бы!

– Как пить дать.

– Это ещё хорошо, что ты мне подсказал. А то я бы учудила, однако. Пойду счас поросятам вывалю… Как она? – вдруг спросила Журачиха, и Палыч, как того и ожидал, просто ответил:

– Дак как? Лежит.

Он только теперь вспомнил, что действительно старуха всё это время лежала при смерти. Никогда бы не подумал, что можно вынуть, как из печи хлебный кирпич, эту мысль из головы – а вот на тебе! Как, верно, под колдовское влияние попал. Палыч нетерпеливо оглянулся на ворота…

– Который день не встаёт!

Журачиха сняла с гвоздя засаленный рушник.

– А то я говорю, говорю, а ты всё стоишь, как приговорённый, прости господи…

Старик подумал и сел, сложил руки на коленях.

– Это она зря на меня наговаривает, – нахмурилась Журачиха, вытирая рушником иссохшую, цвета лиственничной смолы ногу. – Не моё это дело, не моих рук…

– Дак никто и не говорит, – обмирая душой, соврал Палыч, и так между ними потом разговор и потёк: Журачиха, опережая слова старика, сама оглашала его думки, а уж он, не углубляясь в причины журачихинского всезнания, покорно отвечал.

– Расскажи кому-нибудь другому! Он… подай-ка галош, будь добр… он тебе поверит.

– Кто? Поверит-то?

– Откуда я знаю! Кто-нибудь…

– Врач, главно, обследовал, а не нашёл ничё. Так-то бы я разве…

– Так-то бы ты не пришёл, конечно! – Журачиха грустно покачала головой. – Вот разнесли: колдовка, колдовка! А чуть чё – к кому идут?! Вот и невестка моя… а-а!

Колымееву стало жаль Журачиху, ведь он и сам отверженец у жизни, употребивший колдовство с черёмухой для надёжного закрепления под солнцем, и покуда священным оберегом шумела под окном пряная смуглянка и пока билось под барабанными палочками небесных лучей деревянное сердце, не смолкал и красный конь его жизни.

– Так всегда, – с симпатией к старухиному горю согласился Колымеев. – Как тележку катишь: сколько ни кати, всё одно она к тебе задом…

Журачиха молча понесла в сарай ведро с удобрением. Старик, не зная, как себя повести – встать и уйти либо остаться, – тем не менее не уходил. И Журачиха, являясь из сарая, громко стукнула дверью.

– Посиди тут. Схожу я, однако, в избу, кину на картах…

– Кинь, сделай доброе дело! – оживился старик. – Я тебе там ичек принёс в сумке, за воротами оставил…

Из-за растворённой двери дохнуло на улицу чабрецом, синей пожухлой связкой висевшим в сенцах на гвозде.

Под крылечной крышей торчали пучки пёстрых перьев и конского волоса, сготовленные для ворожбы; но над окошком летней кухни, вдоль специально прибитой широкой доски, во всю стену налепились птичьи гнёзда: волос и перо старуха приберегла стрижам на