Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

13

На другой день, стало быть, в воскресенье, явилась Журачиха, направляемая Мадеихой, которой один чёрт что Ливерпуль, что Нижнеудинск.

– Оплатила за свет в комхозе двести четыре рубля плюс за воду сто семнадцать, вот и вышла потрата… Где тут она? Давайте скоро, а то ишо печку белить…

Старуху к тому времени под руки перебазировали в спаленку, ибо в широком зальном окне песчаной грудой жарило неуёмное солнце, а в спаленке захлестнули окошко чёрной тканью. В полумраке Августина Павловна проводила, как считали, последние дни, а то и часы. Легче не становилось, но и решительно, до беспамятства и синюшницы на пальцах, на урон не сворачивало, – как над раскрытым подвальным зевом, стояла на раскоряку между тьмою и светом.

В спаленке Журачиха, сразу же узрев в старухе что-то простым глазам недоступное, властно кивнула всем на дверь:

– Идите!

Старик Чебунов наперёд сына и невестки попятился из комнаты.

– Ты не брат её? – осадила его Журачиха, закатывая рукава.

В Чебуне что-то ухнуло, напёрло в грудную клётку.

– Я?! Не-е… я… это…

– Ну, идите, идите!

Торопко семенили от дома Колымеевых, но не расходились, скучковались у чебуновского палисадника.

С пустым ведром ковыляя от стайки, старик заметил в освещённом окне знакомый силуэт, а в сенцах галоши со стоптанными задниками. Отражаясь на полировке трельяжа и в зеркале, дрожали красные пятна звезды, возложенной на табуретку в изголовье старухи, которая чинно и важно, вытянувшись в линию, лежала на кровати. Обжимая её руку, Журачиха нашёптывала вполголоса неслышимое.

Колымеев сел на скамейку, мучительно соображая, добрую весть, шило ли принесла Журачиха? Он ждал её, потому что вчера Журачиха нагадала неладное. Держа в голове слова Августины Павловны о сглазе, не мог связать концы: если так, то в опасении худшего правильно было бы прогнать Журачиху, а нет, так… Здесь мысли путались и он терялся, не в силах разрубить узелок в этой истории.

– Таз принеси! – едва он сунулся в комнату, приказала Журачиха. – Таз и острый ножик…

Всё исполнил, что было велено.

– Уйди! Встань под окном… – Журачиха оттянула на себя левую старухину руку – мелко дрожащими венами кверху – и бритко полоснула кривым лезвием ножа. Густые чёрные сгустки звякнулись из раскрытых жил в цинковую посудину…

В окне призывно махнула рука. Запинаясь за что ни попадя, старик поспешил в дом.

– Слей поросятам! – сказала Журачиха устало. – Да смотри, чтоб не опрокинули на пол…

– Дак я быстро! Ещё чего надо?

– Всё! Да – не болтай языком…

– Ясное море! Ты чё?!

В таз с терпкой, убоинкой пахшей кровью старик боялся смотреть, отворачивал нос, а в стайке с отвращением вылил дымную жидкость в корыто. Один из боровков жадно захрюкал окровавленной мордой. Только черноухий Мишка с укоризной навёл на Палыча маленькие доверчивые глазки…

– Что со мной было? – Старуха приподнялась на постели. – Фёдор! Братишка!

Кривой, красный от спёкшейся крови шрам, прочеркнувший руку, на её глазах затянуло новой кожей. Пусто, нежило было в доме.

– Колымеев! – как в глухую посудину, ушёл голос, когда старуха, подождав, наконец поняла, что Фёдора рядом нет.

В сенцах зашумели сапоги-галоши:

– Как пронзила, проклятая, взглядом! Я малехо не ополоилась!

– Колдовка – она и есь!

– Лето – а она вся как есь в шерстяном!

– Оне, говорят, не потеют!

– Это почему? Они что, железные?!

– А в них, девки, крови нет! – дыша по́том и чесноком, сообщила старуха Обозова. – Смолоду так. Когда наша бабская оказия начинается – у них даже на белье нету…

– Нет, вишь, чё-то сделала! Пол как есь весь в крове…

– Не было бы на белье, дак и ребёнком бы не понесла! – усомнилась Ларка. – А у ней их, считай, трое. Чё уж совсем-то врать…

– А бабка-то у ней была?! Ну её к лешему – вспоминать на ночь! Эта ишо сама святость против неё…

– Давай про бабку! – потребовала Мадеиха. – Я хочу уяснить для себя пару моментов…

– Злая была старуха, ой злая! Всё вредительством занималась, – вызволила из памяти стародавняя бурятка с изморщенным лицом, похожим на изрубленный топором чёрный чурбан. – Я ить захватила, как её хоронили. По осени дело было, только картошки выкопали, ишо в огороде кочаны капусны крепли на заморозках, – а она и прищурилась… Ну чё делать? Собрались люди в избе, ведь какая-никакая, а предать могиле надо по-людски. Сидят, это, вокруг домовины, ждут выноса. Что характерно – все молчат, как языки сглотнули. Так две ночи просидели. А на третью, ровно в полночь, подымается старуха из гроба да спрашивает: «Чё вы делаете в моёй избе?» – «Как чё? – удивились люди. – Тебя хороним». – «Меня?» – «А то кого же!» – «А разве я умерла? Я живая покуда!»

По-всякому слушали бурятку: кто – с ухмылкой, кто – обмахивая лоб платком… Один Чебун держал рот открытым для реплики.

Августина Павловна кинулась на подушку и, долимая думками одна страшнее другой, с наполовину открытыми глазами, привыкая к свету и жизни, ждала Колымеева, никого не слыша и не видя.

– Тут стала она вставать из гроба! Одна из древних старух – старше ведьминых лет – и говорит: нужно, грит, найти клубок шерсти, который скатала колдовка для своих поганых дел. Бросились бабы искать, всё облазили, только ни в сундуках, ни шкафах нету клубочка…

Повествуя, рассказчица вкрадчиво понижала голос, но вдруг, когда никто не ждал, брала верхнюю ноту – как лезвием наотмашь полосовала по встрепенувшимся душам. Старухи – и те вздрагивали и жались друг к другу в чумном испуге.

– Да что ты будешь делать! А нужно было, забыла сказать, клубок найти до двух часов дня, до той поры, как душа с телом прощаться станет… Ну дак вот. Всё обыскали! Нету. Тогда надоумил кто-то, ну, забрались на чердак – клубок там и лежит, само собой, спрятанный. Взяли и бросили в горящую печь. А из печи голоса полетели: то жеребёнок заплачет, то собака залает, а то кошка замяукает… Из ихней шерсти клубок был. А как сгорел клубок, старуха в гроб и улеглась. Так и похоронили…

– Господи! Господи! – запричитали старухи, едва бурятка закончила. – Не доведись стретиться со срамотой!

Другие отмахивались:

– Теперь ночью приснится!

– Так она чё, на раскорячку всё это время стояла в гробу, пока они искали? – подковырнул Чебун. – Наверно же, чё-то делала, не могла же она просто так стоять?!

– Блох на башке ловила! – едва придя в себя, встрепенулась Обозова. – Чё, говорит, делала?!

– Всё равно враньё! Где это видано, чтобы печь топили в доме покойника?!

Чебун глянул на старух – как дымящей головнёй обнёс.

– Отродясь никто