Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

зарекался лезть утром в чёртову яму, зная наверняка, что зарока не выполнит. Всклоченная, с розовым от подушки пятном на щеке, старуха поднималась на диване и просила питьё. Тогда он ставил в изголовье дивана, на табуретку, банку с кипяченой водой, заносил с улицы ночное ведро и воспалял пятиконечную звезду…

Ремонт подвала был почти закончен, когда старик забежал за спичками и увидел: старуха перегнулась через спинку дивана и кричала в ведро. В ведре качалась тёмно-красная мешанина, взрывалась жирными каплями тёплой крови.

Сухо раздавился в сцепленных пальцах спичечный коробок:

– Бабка? Ты чё тут?! А?!

Ночнушка вздулась на груди старухи, но вдруг осела, и последнее, что увидел перепуганный старик, – короткий хват губ, вырывающих у жизни клок воздуха, и чумной, ищущий взгляд.

– Гутя-а-а!.. – чужой крик услышал позади себя Колымеев, как полоумный раскинув руки и шарахнувшись из дома.

11

Откинувшись на подушку, старуха прижимала к согнутой в локте руке пучок ваты с крапинкой крови. Старик, надев очки, сидел у стола и в свете упавшего в окно солнца разглядывал прописанные врачом бумажки. Ознакомившись с документом и ни бельмеса не разобрав, Палыч сунул бумажки под клеёнку, протёр очки платочком.

– Чё он сказал, Володя? Лекарства прописал?

– Прописал. – Старик постучал ногтем по столу. – Возьми, говорит, палку и гоняй старуху по огороду!

– Всё ж таки должен был диагноз поставить? – настаивала старуха. – Я нисколь не лучше себя чувствую после ихнего укола…

– А ты думала: раз – и поскакала!

– Я ничего не думаю, а понимаю свою болячку так: это никакое не человеческое недомогание! Мне так никогда ишо не было. Как-то…

– Как?!

– Хошь смейся, Колымеев, хошь чё… – Старуха с трудом села, одной рукой упёрлась в стену. – Меня эта сглазила! Она мне ишо тот раз грозила, когда с коровами у нас пошло: вы со мной не занимайтесь, я всяко могу. С колдовкой якшается-то?

– Это с какой же?

– А я-то тебе говорила тот раз?

– С этой… с Жураховской?

– А то нет! Та всю дорогу к ним по молоко-сметану ходит. У ней, у Сары, рука чёрна… Нет, Колымеев, это они мне подлянку устроили! Я уж и так, и эдак прикидывала, а не выходит по-другому. Либо крест где намазали… Ты не видал ничего? Крест ли там или ишо чё-нить подозрительное?

Старик потёр виски.

– Не встречал, Гутя.

– Всё равно где-то есь. Не может такого быть, чтоб ни с того ни с сего опрокинулась. Как все кости переломали!

– Лежать меньше надо! – буркнул Палыч. – А то… Врач сказал: шевелиться по дому, ходить на прогулки, то-другое…

Старуха обиделась и затухла. А к вечеру её снова смяла пропасть, только не рвало уже, а лихорадило – все одеяла сгрёб на старуху потерянный от горя старик. Поначалу он кинулся к телефону, но тихий и внятный, как у здорового человека, голос стреножил его:

– Не звони, Володя! Это смертушка моя пришла – чё звонить?! Она уж давно ко мне ходит. Уж и звонила сколь раз, и на уголь меня пихала, и так являлась… Не звони, не надо.

– Дак… ёкко санай! – затрясся старик. – Как не звонить-то?!

– Не на-адо! Только людей беспокоить… Я за всю жизнь ни одних носков вязаных, ни одних шерстяных рукавиц не сносила, а теперь в жару лежу запахнутая во всё… Принеси лучше фотографию Алёши. Там она, в шкафчике, в журнале. Я погляжу на него напоследок, а то кто знает, есь он, нет ли…

– Кто? – боязливо спросил старик.

– Тот свет-то. Хотя он, мой голубь, в раю, по всей установке, должен проживать. Либо на нём какие грехи, чтобы туда ему доступа не было? Нету на моём Алёше грязи. Это уж я… что говорить, Колымеев, всяко в моёй жизни было! Не скажу, что ангелом либо кем ишо святым была я, Володя, но и вредительством… тоже не занималась. Никто меня в этом упрекнуть не может… Дак я и на ад согласная, лишь бы только от этих фашистов подальше. Они-то в раю будут, не сомневайся! Без мыла везде пролезут. Это нашему брату и тут и там загородки, а им-то любые ворота полые. Да-а, не жалко мне! Умереть только достойно…

Тихо стало в доме от этих слов.

– Принёс? – помолчав, напомнила старуха.

– Чего?

– Фотографию-то? Выбери, где он, знаешь… такой… Как бы тебе объяснить?

– Молодой? – неуверенно подсказал Палыч. – Где молодой, Алёшка-то, или какую другую выбрать?

– Дак он погиб молодой! – осерчала старуха, на что нынче не обиделся Палыч, подразумевая под этим хорошую весточку. – Где ему было успеть состариться? Принеси, где у него чёлка на левый бок зачёсана… Он так после десятого класса стал носить. Втюрился, наверно, в какую-нибудь… Всё у зеркала приглаживал свои русые волосы… Нет, Колымеев, не был он старым, ты чё?

– Лежи, Гутя, я сейчас… Принесу.

– Дак лежу, – безвольно согласилась Августина Павловна. – Могла бы встать, валялась бы я разве, Колымеев?..

И старуха на глазах пошла в окончательный ущерб, как осенний месяц, чернела лицом и глубже в тряпьё зарывала ради спасения своё изжитое, словно урочным небесным ярмом обложенное, тело. Синенькая прожилка, пульсируя, пролегла по её обвисшему зобу, и старик с тоской отметил, что жизнь в старухе догорает. Он не знал, куда приткнуться, ходил по дому, на улицу отлучиться не решаясь, и сторожил старуху от смерти, как ещё недавно сама Августина Павловна, выпустив цыпушек в огород, стерегла их от коршуна…

Захлёбываясь чёрным слухом, прошуршавшим по посёлку, как змея по скошенной траве, потянулись в дом Колымеевых люди, всё больше ледащие старухи да жители ближнего околотка. Сидели в креслах и на стульях, кто – на лавке в прихожей, а иные и просто на корточках. В ногах у полуживой старухи сесть никто не решался. Старик, встречая нерадостных гостей, горько разводил руками, не сразу приметив среди других незнакомую старуху в чёрном платке, которая явилась вместе со всеми, но пристроилась в отдаленье, у окна. Улучив минуту, когда мужики курили на улице, а старухи, сгрудившись в кухне, вели свои страшные разговоры, гостья в чёрном платке вытащила из кармана свечку и, чиркнув спичкой, запалила её в изголовье у Колымеевой. Палыч разозлился и выгнал черноплаточную за ворота. Кто она была, откуда?.. Не ведали об этом и старухи, а там и вовсе забыли о странном посещении. Колымеев под бабьим руководством пичкал больную травными отварами, но цыганка с Мадеихой оттиснули его от дивана, с припевками вываживая старуху с того света. Палыч, шатаясь, ушёл на улицу и весь вечер сидел в огороде за парником –