Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

– Ну и хрен зелёный на тебя!

– Её противотанковой миной глушить надо было, – нашла метод Мадеиха. – Вчера мультики крутили по телику, дак там были такие… Один бегает – квадратный, у другого – три головы… Всю ночь спать не могла! Мадеев со смены пришёл под утро, стал колотиться в дверь, а я как разину хайло, будто соблазнённая-покинутая…

Кружком обступили Августину Павловну, когда, крупно вздохнув, она спросила ясным голосом:

– Колымеев не пришёл?

– Галька пошла – счас крикнет…

– Гутя! Гутя! Тебе надо было не брать эту тыщу! Это ж… сглазенные деньги! Она и швырнула их тебе… А Журачиха… ей кто больше даст, тому и служит…

– Она всегда такой была, с молодости! – поджала губы старуха Акиньшина. – Колька Цыбикжапов…

– Это ты с ним шурум-бурум?!

– Нужен он мне был к чёрту! Он с ей водился, с Жураховской с этой, с вечёрки обои разом уходили. Раз задержались у тёти Маруси Баевой за огородом, а мы по соседству жили… Ну, привёз с армии хохлушку, с ей жить стал, а Журачиха и взбрыкнула: кровя ей, правильно, пустил, а другую под венец повёл! Во как!

– То и злится всю жизнь!

– Это, на руднике работали. Завезли в магазин по́льта демисезонные, а у меня очередь вперёд неё была. Я, значит, восьмая, после Ивана Николаевича Малыгина, а она за мной, ага… Дак моя очередь подошла, а Жураховская мне и говорит: мол, давай номерами поменяемся, я за тебя возьму, у меня Игорёшка женится, дескать, невестке подарок, а ты уж после, моёй очередью пойдёшь. Я, дура, дала согласие, взяла Жураховская за меня пальто, а тут по́льта и кончились…

Один Колымеев знал правду о Журачихе, и эта правда мешала ему идти в бабий пересуд. Нести правду он не мог, ибо правда должна была выйти к людям на противоходе лжи, а старик не ощущал в себе противного ни к чему: всё в нём стремилось жить с миром в ладу.

– А как надо было ей поступить, девка? Я всё насчёт того же…

– Про деньги-то?

– Ну дак так!

– А метлой! Взять метлу да вымести из дому бумажку…

– Ну да! – горько сплюнул Чебун. – Вымети-ка цельную тыщу, я посмотрю, как ты её выметешь! Трепачи несчастные…

Расходились за полночь, гомонили и охали у ворот.

Наутро старик, с ведром мешанки приковыляв в стайку, где поджидал, навёртывая стручком хвоста, черноухий боровок, манил из закута его братца, бил по стене лопатой, а затем встал на карачки и полез в темь. Ткнувшись мордой в пол, боровок лежал бездыханно, а на розовом пятачке сидела чёрная крыса…

14

Отзвенел песней литовок в дурнотравье степи месяц июль, а по его пыльным следам, примявшим мокрец да стряхнувшим росу с лопухов, задними дворами явился в посёлок август-богатей с вёдрами ливневых дождей на серебряном коромысле. Скучными в почти осенней угрюмости стояли они над крышами иссиня-рваными облаками, набухали, ожидая, когда перельются через край под банный шум скрутившихся после Ильина дня берёзовых листьев. Сомлела от духоты и соков земля, раскинулась в золоте и трепете…

Выстояла, запенилась бражной силой невиданного поспева природа, но и в огородах, где лень отродясь не жила, было так же.

– У меня вот такая морковка нонче вскочила, как… прости, Господи! – гомонили бабы в очереди за свежим хлебом.

– А у меня хрен аж за штакетник завалился!

Бабы деловито кивали:

– На то он и хрен – в кажду щёлку смотрит…

Хватая тепло и свет заветных денёчков, лезла в рост и ширину всякая культура и в огороде Колымеевых. Особо уродились два огурца на том кустике, что Палыч высадил в отдалении от «настоящих полковников» Августины Павловны, буйством сил и свежестью окраса посрамили её хвалёное воинство, которое, чуть войдя в раж, раздулось до рахитных форм – по кончикам тоненькие и кривые, а посередине пузатые – и стало лопаться. Переросшему до желти высшему командному составу было предписано оставаться на земле, чтобы осенью можно было положить в тёплое место на семена, и старики зареклись друг перед другом трогать нехристей. Так бы они и росли, но уговор нарушила Маруська, провела чистку огуречной армии, и вскоре несколько «полковников» исчезли, а ещё от одного осталась фуражка. Старуха провела оперативно-разыскные мероприятия и вышла на след преступника, приставила к стайке лестницу и полезла на чердак, где Маруська нянчила чёрных, в точь-в-точь в пронырливого папашу, котят. Обнаружив вымет, сгребла котят в передник – утопить в ведре с водой, но восстал старик.

– Не бери греха на душу, Гутя! – Палыч держал лестницу и снизу глядел на раздутый купол старухиного платья. – Чем они тебе виноваты? Тем только, что родились…

– Она, гадина, из меня всю кровь выпила! – отзывалась с вышки Августина Павловна. – Я теперь как муха бескровая… Должна она держать ответ?!

Старик думал недолго:

– Дак никакой тебе прорухи не будет, если ещё хоть два или три огурца сдёрнуть с кустика… – Палыч подсчитывал, чем можно сбить старуху наповал, и решил «расстрелять» Августину Павловну её же словами: – Их погляди сколько! Сама ведь говорила: куда девать будем?

– Тебе-то что не рассуждать! Пригрел дармоедов, а они теперь и мои огурцы переросли. А уж сколь я на них воды потратила! Это ты не считал, хотя вот она, вода, бежит к Упоровым, а в нашей трубе по-прежнему ни капли…

Отступилась Августина Павловна, вывалила котят обратно, к радости Маруськи, с крыши наблюдавшей с тревогой за тем, как старуха копошится на чердаке.

– Вишь, расширила гляделки! – Старуха замахнулась на Маруську кулаком. – Не мыши в кладовке, дак я бы тебе…

Оставшиеся в целости огурцы были посажены под опрокинутые горловиной вниз склянки, где им предписали торчать до поздней осени. Однако и на других кустиках полезли молодцы. Для балансового отчёта прошерстили оба парника и теплицу, без труда набрали пару котёликов огурцов и помидоров да тем же вечером, понуждая друг друга к вещему молчанию, чтобы не сглазить удачного почина, засолили кастрюльку на пробу.

– Ну вот! Всё ж таки какая-никакая, а есь справедливость в этом мире! – юности своих питомцев возрадовалась старуха. – А не только Упоровым свет в окошко…

После июльского недуга Августина Павловна жила по второму кругу и торопилась насытиться белым светом, вставала чуть заря, а ложилась впотьмах и во весь день не знала покоя. Упорова была замешана в её болячке, Журачиха потому и вызволила старуху с того света, что приложила к этому