Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

перестроился теперь в его идейного врага. Какой-то чёрный ящик, этот бортовой самописец, отобразивший все недуги современного мира, оказался вдруг интересней и содержательней живого человека! На счастье, вскоре технической выскочке пришёл конец.

Однажды, когда старуха за чаем просматривала выпуск новостей, на экране зашипели змейки. Августина Павловна с кружкой в руке направилась к телевизору, чтобы подкрутить где надо и не надо, да и ошпарила кинескоп. Чайная ошара сползла на лампу, и диктор, скоробившись, исчез и больше не показывался.

– Но слава богу! – опешила Августина Павловна. – Исчезла заслонка!

Старик, наблюдая эту сцену, сознательно уточнил:

– На курорт уехал. Они, Гутя, по вредности работы ежегодную ре-а-били-тацию проходят. А так они долго не живут: умирают, как дятлы, от сотрясения внутреннего мозга…

Несколько вечеров старуха вертела телевизор на все лады, подразумевая под ручками настройки катушки с нитками, вращая которые можно выкрутить диктора обратно. За изображением исчез звук, и Августина Павловна накрыла экран тряпкой.

– Теперь сиди, как в доме покойника! – определила своё настоящее положение.

Никогда так не были унылы осенние вечера! За неимением лучшего старуха с презрением глядела в окно, вторую неделю казавшее то благообразное солнце, то дождливое сеево. В такие минуты она всеми силами сочувствовала мировой электронике и кибернетике, от пенсии и тех сбережений, что шли на чёрный день, втихушку откладывая на цветной телевизор с ди-стан-ци-он-ным управлением.

В последнюю сентябрьскую ночь ревело и грохотало за окном, чёрной птицей билась в стёкла черёмуха. Проснувшись от ненастного шума, Палыч глянул во двор. Буря почти утихла, разнесло по разным концам посёлка хмурые облака. Чётче вырезанных из жести мерцали прикрученные к небу, как к обелиску, траурные звёзды, и Колымеев подивился, какая Россия несчастная мать и вдова. А упала на завалинку отсечённая смертью ветка, так старику стало грустно, точно это от него оторвалась безжизненная часть. Вынося поутру поросячью болтушку, он обомлел: кусты малины стояли вдоль тропинки, облепленные пушистой изморозью. Жухлые листы валялись в беспорядочном соре, а посреди огорода лежала метла, которую он с вечера сам же и убирал в кладовку. Ночью, прячась за шторой, старик глазел в окно, но прозреть кого-либо в вишнёвой темноте не мог и только догадывался о визите неизвестного по стеблям трав, подрезанным незримыми ножницами…

Скоро и черёмуховый лист, поражённый сухою ржавью, свернулся в латунь. «Осень! Осень!» – капало с оттаявших веток и чище курилось на стылом воздухе.

– Пойду завтра на огород, – с радостной грустью, как песню молодости затянул или пенсию принёс, сообщил Палыч старухе.

До обеда не крошились под ногами прихваченные морозцем комья. Не с первой спички взвился огнём собранный в кучу лыч, но когда вспыхнуло, то густо-белый дым сорвался в небо, и по унылому полёту его над изгородями догадался Палыч о грядущих переменах. Облокотившись на забор, долго и тревожно смотрел старик за гипсовую гору, на ронявший лист кладбищенский березняк. Он тоже был одним большим дымом, и берёзы, захваченные пламенем, тянули вверх упругие шеи, но оторвать от земли тяжёлых крыл не могли и одна за другой гибли в шумящем пожаре осени. Колымеев стукнул сапогом в землю, думая вспугнуть берёзовых лебедей, но вместо этого за голенище насыпались колючие катышки полыни. И в ней тоже была своя грусть, потому что от растёртой в пальцах пахло горьким. Дул в лицо ветер, жадные ноздри ловили доносимые из степи запахи дальнего умирания…

«Полкоробушки спичек исчиркал – ёкко санай! – соображал старик возможную реакцию старухи по поводу маленького разора. – А жизнь – она, конечно… Это тебе не коробушку спичек спалить!»

Как-то с раннего утра загомозились с генеральной уборкой. В кухне на двух табуретках раскорячили цинковую ванну, в которой мячкала тряпьё старуха, а старик подносил чистую воду да таскал под гору мыльную. Потратили огородную бочку, и Палыч пошёл с флягой на колонку, потому что как летом затихло в трубе, так и до сего играло в молчанку. Но старик беззаветно хранил маленькую тайну об Алдаре и его кознях с заглушкой, вдвоём со старухой вывешивая на проволоки простыни и пододеяльники. Сидя на скамейке, со всхрапами отпыхивалась Августина Павловна и бдела, не сядет ли на стираное божья птаха. Если, случалось, по незнанию устраивалась синичка, то старуха незло хлопала в ладоши: «Попрошу сойти, гражданка!», а если налетал расхристанный воробей, не жалела и веткой кинуть.

– У-у, сволочь, фашиска рожа! – грозилась упорхнувшему на крышу упоровской бани воробью. – Ишь куда уселся. Никуда, главно, не полетел, а и-именно туда-а! Одна шайка-лейка…

Пока старуха политиканствовала в тылах, Палыч вооружился берёзовым батожком и устроил на переднем фланге такую пальбу, что серая пыль выколачивалась из матрасов и одеял вместе с клочками линялой ваты, а раскатная бронебойная очередь, славное пороховое эхо вчерашнего горохового супа, тяжёлой артиллерией поддерживала его сзади. Выбелили печку и потолки, в кухне натёрли поблёкший настенный кафель, щётками прошерстили диван и оба кресла, сняли и отшоркали стеклянную люстру… Оставалось запастись углём, вдобавок к тому, что привезли весной и из которого старик отбраковал треть. Но выписки комхоз ещё не подготовил: взялись по новой тянуть судебное тягло два местных бугра, комхозовский директор Плишкин, после истории с трубами на птичьих правах обитавший в конторе, и директор рудника и «Маслопрома» Бажигеев. Какая пенка выйдет с этой истории, закипевшей в райсуде, приходилось догадываться, а тем временем те, кто побойчей, таскали уголь с разреза. Однако старики Колымеевы резонно ожидали разрешения конфликта, в появлении которого старуха подозревала Тамару Упорову, будто бы где подкупом, где ещё как добившуюся ропота недальновидной публики.

– Съест лев козла, а кости даст обсосать гиенам! – рудниковским Эзопом предсказывала Августина Павловна. – Лев-то ладно, но кто гиену потравит – вот загадка!

В октябре звонче забряцали заморозки, скрестив шпаги выстывших до хрипа смородиновых ветвей, и старики вставили вторые рамы. Палыч достал из комода и нахлобучил красную вязаную кепку, а ноги сунул в изъеденные молью обрезанные валенки, подшитые автомобильной резиной.

– Всё – обмундировался! – покрасовался перед старухой, в трёх тазах – под сеево, отбор и мусор – перебиравшей в кухне гору фиолетового чеснока. – Ну чем не жених?!

– Жених, Володя, так и есь, – со смешком соглашалась Августина Павловна. – На вечёрку нонче побежите – ага?

В квартире и сенцах держался пышный и крепкий, как нашатырь, чесночный запах, продирал заклёпанные табачной гарью лёгкие Колымеева.

– Пойду, бабка, приударю за молодухами!

– Сходи – ага. Прогуляйся… – давала жизни Августина Павловна, а сама тотчас же и огребала: – На вечёрочку зовут: денег нету – к чё-о-рту отправят и бродягой назовут!..

Кепку Палыч не снимал даже