Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

«Наверное, был». – Но робкий и неуверенный, может быть, даже не страх смерти, а ужас падения, когда с деревьев, как из огромных гнёзд, выпадали по недогляду и расшибались о землю золотые птенцы…

От ходьбы притомился старик, у кривой берёзы, белой радугой кинутой над дорогой, отдышался. Корзину повесил на сук, голодно съел на приволье особо вкусные хлеб да пупурышчатый огурец и полез в карман за махрой. Чиркнул спичкой в ладошку, чтоб не сронить серный околыш, и замер: отзовётся роща потрескиванию бумаги? Роща промолчала. Старик сбил на сторону вязаную кепку, оголил ухо: нет, тихо. Хотел прислониться к берёзе, да не рассчитал и увалился. Красные комочки кровохлёбки росли у дороги и казались большими комарами, раздутыми от выпитой крови. Палыч для блезиру замахнулся кепкой, но комары не улетели. Дальше наливались жаром головёшки шиповника. По уму, можно было и шиповника набрать, насушит старуха на печи, будут заваривать да пить зимой; но за шиповником и старуха могла сползать в лес, полно его по опушкам. «Нет, сперва, как говорится, грибы, а потом другое!» – развоевался старик. Хорошо курилось в лесу, где не было людей, и мысли думались хорошие. Он бросил окурок в след коровьего копыта и пихнул ногой, хороня. Поднялся и снова сел: отсиженные ноги сломились, как перебитые; раскачался и встал окончательно.

– Вы бы ещё не держали! – прикрикнул. – А то раз – и на свалку! Замена бу-удет – медицина дошла…

В корневище согнутой берёзы жила да высохла ольхушка, старик срезал её ножиком на батожок, стесал ветки. Тыча ольхушкой в листы, подозрительно вздёрнутые, направился в рощу, где сезона три-четыре назад, когда он в последний раз отваживался прибежать сюда по грибы, росли белые грузди. И снова ломались под лёгкой ногой отстоявшие свою жизнь травы, манил трупный запах листвы, а Колымеев крался зверем меж скрытых листвою ям. Однажды явственно показалось, что в следующий миг разверзнется земля, и старик застыл в нерешительности: что дальше? Но сколько бы ни был призывен голос из-под земли, солёные грузди под шканчик звали громче. Палыч ковырял палкой листву, а сам всё же держался мысли: а ну как проткнёт землю? И ступил на золотой ворох, ожидая, что ухнет в тартарары. Нет, не было ничего, одна мистика и обман зрения. Среди особо высоких берёз он встретил боярку и невольно залюбовался. Тоненькая, в обтрёпанном платьишке, она, точно в насмешку, близко к лицу Колымеева поднесла запёкшиеся на солнце губы, и старик, стесняясь, стал жадно хватать спелые поцелуи корявым синеватым ртом. «Со старухой уже не то!» – как от неожиданной любовницы, побрёл от приветливой боярки, с его уходом прощально сронившей на мох багряный тягучий лист.

Неожиданно в берёзовое сердце ударило от гипсовой горы, где рвали породу. Рваными пыжами посыпались листья. Там, где упала переломленная веточка, старик ворохнул палкой: большой груздь, словно обращённая к небу ушная раковина земли, таился под маской осени. Палыч последовал примете и первый гриб срезать не стал, иначе удачи не будет. Снова забросал груздь листочками, раз зачем-то он хоронился от чужого глаза, да вытряс из корзины нападавший мусор. Вдруг снова раздался громкий треск, старик, прячась за деревьями, вышел на этот шум и увидел, что на поляне упала старая берёза. И Колымеев подумал, раз грохот тротилового взрыва, не нанеся другим берёзам урона, всё-таки нашёл и свалил в лесу больное дерево, то и смерть вроде общего гула, поражающего обострённое предчувствием гибели сознание. Привалившись к сосне, он стал ждать, как деревья будут прощаться с берёзой. Нехитрыми были похоронные сборы в лесу. Лишь только восстановилась тишина, на мёртвое дерево посыпалась погребальная медь, а уже через миг всё слилось в один глиняно-оранжевый поток, и не было в этом расставании лжи…

У корня безмерного лиственя притулился огромный муравейник. Укрытый кухтяным золотом, он удивительно сшибал на сверкающий в солнечных лучах церковный купол, и Палыч опустился перед ним на колени, чтобы разглядеть умелую кладку. А там, за этим муравейником, увидел ещё один, а за ним такие же купола. В каждой такой церкви, может быть, со дня Сотворения мира, велась маленькая служба, которую не могли разладить пепел и огнь извергающие революции осеней. «Не то у вас, у людей, ох, не то!» – сказала крошечная букашка. Внимательно исследовав паломника, она исчезла в незримом ходу, а вместо неё, весь чёрный и толстый, явился на кончике бородавчатой лиственничной веточки степенный муравей в окружении своих товарищей. «Наверно, ихний святой отец», – предположил старик.

А дальше на свет божий вынырнула ещё одна головка, а за ней сразу несколько, и наконец вся церковная стража собралась на муравейнике.

«Идти подобру, а то обратят в свою веру!»

Старик был неверующий, но признавал над собой высшую силу. Он сел на колоду и стал неумело молиться, не боясь средь муравьиных церквей покривить душой, ибо уединённая мольба в лесу без посредников достигала слуха того, кто стоял надо всем. В церкви камень не пропускает ни слово, ни электричество, а Колымееву для молитвы была нужна заветная искра.

– Господи… или ты, Фёдор… добром прожил… пока ноги не остыли… Аминь.

Подавленный, но и одухотворённый событиями минувшего утра, Колымеев уходил от муравейников, унося в корзине коричневого муравья, чтоб поближе к дому выпустить его в траву и тем самым распространить веру по степи.

«Нет, для смерти у нас должна быть лесная философия. Если, к примеру, я помру, то жалеть не надо, потому что для другого человека место освободил. Это всё давно известно. Но для жизни… тут… да, тут только на муравьёв равняйся! Они в этом вопросе дальше нашего ушли. Хоть старуху, что ли, по обмену опытом к ним направляй…»

…Ближе к вечеру набрал корзину груздей и рыжиков и вышел на кладбище, где тонули в зарослях крупного шиповника памятники и оградки, а у самых ворот одна за всех обтекала покаянной листвой рябина. Палыч снял кепку, ясно ощущая, что листвяной запах, сопровождавший его весь день, стал отчётливей. Дорога, отсыпанная щебнем, упиралась в ещё не взрытую землю; там же закончилось и кладбище. Но дальше рос такой же лес, однако в нём не водились грузди. На краю три мужика долбили могилу, стуча ломами с тем постоянством, с каким прикладывались к бутылке. Могила была вырыта на четверть. Палыч задержался посмотреть, как роется последнее человеческое пристанище, но один из мужиков, отваливая землю набок, указал на него лопатой:

– Что, дед, норку подыскиваешь?

Палыч