Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

продолжалось: старуха разбирала преграду, а соседушка нахально возводил её снова. Наконец, старуха не выдержала, крикнула принародно (Тамара продавала старухе Акиньшиной молоко): «Сеновал подожгу!» Упорова приняла угрозу к сведению, а старуха, смикитив о промахе, день-деньской болела нарушенным самолюбием.

– Слышь, Колымеев?! – окликала Палыча, ковырявшего отвёрткой в обесточенной розетке. – Есь Бог или нет?

Палыч не знал, запамятовав о муравьиных куполах в лесу. Он пытался достать мелкий болтик, никак не поддававшийся бесчувственным до такой крохи пальцам.

– Должен быть, если по идее разобраться… – Старик тыкал в болтик кончиком отвёртки, думая замагнитить. Но болтик не магнитился. – Но, с другой стороны, тут тоже – какая идея ещё… – завершал свою идею Палыч.

Он участия в военных вылазках старухи не принимал, пацифистски ратуя за мирное решение конфликта.

– Однако что нет! А когда Упоровы чинят такое – и хоть бы хны? Угольник оттяпали. Машину-гробину середь ограды опять угромоздили – тесть-то взъелся на него, заставил убрать машину! Воду отключали. Антенну затащили на крышу. Теперь проулок…

И Августина Павловна долго ещё считала, так что пальцы обеих рук собирались в кулачки, а всё конца не было её обидам.

– Значит, нет Господа. – Старик сходил за расчёской, поскрёб ею по жидким волосам и таки подцепил замагниченную часть. – Всё! Больше эту вилку сюда не пихай.

– Ага – нету! Мне тогда терпеть этих гадов?! Должен быть, а то драться буду…

Точно нанизанные на невидимые нити, за окном скользили хрустальные бусинки и таяли на земле, жадно хранившей тепло ушедшего лета.

– Снег, Гутя! – обрадовался старик, как если бы в дом влетела стая весёлых детей. – Зима!

Воздев на нос очки, Августина Павловна заодно с Колымеевым стала глядеть на снег и развешенные для пропитки зимним воздухом белые простыни в огороде Упоровых.

– Как носом чуяла, белобрыска! Пойду щас, оболью из ведра ихнее тряпьё, а потом зо́лу рядом высыплю. А чё? Они сами вредители…

Наутро белым сухим снегом, колко и скрипуче крошившимся, осыпало посёлок. Окна затянуло ледком. Палыч пальцем вытаял на стекле зрачок и стал глядеть на огород, лежавший в голубой дымке от мерцавшего на солнце снега. С пригретых крыш сыпалась редкая капель, проедая снег на завалинке тысячами клювиков, и общипанная черёмуха, уронив мокрые ветви, сиротливо жалась к окну…

В этот исторический момент старуха ругалась с комхозом по поводу задержки угля, помянув о некачественном весеннем привозе. От вяло жующей слова секретарши она с удивлением узнала, что Трактовую обслужили ещё третьего дня…

– А нам?! Долго ишо будет продолжаться эта Ленинградская блокада?! Когда Колымеев всю жись отдал руднику, сколь гипсу да угля переворочал…

Вытребовав уголь, Августина Павловна поспешила выбрать площадку под уголь. Через передние ворота можно было заехать на бульдозере, но во дворе раскорячилась проклятая машина. Старуха, когда звонила в комхоз, развалюху в расчёт не взяла. Со дня на день намеревался Алдар починить машину, отвинтил и укатил в сарай колёса, а потом всё застопорилось. И выходило, что отрезали их со стариком от мира, если брать в усмотрение забитый проулок… Она для порядка всё же пролезла в прогал между бортовухой и стенкой кладовки. Но и без обмеров было понятно, что не подступится бульдозер, и Августина Павловна решительно посигналила в упоровский звонок. В квартире знакомо проухало, но никто не открыл.

– Держат оборону, а как же? Хоть это я должна её держать – и держу! А не они!

После обеда, когда стаял снег и на сырых тротуарах рассклизлась подмёрзшая за ночь листва, приехал бульдозер, задрав железную горсть чёрного камня.

– Куда ссыпать-то?! – сквозь гул мотора орал толстый рыжий мужик.

Старуха в одном халатишке бегала от грохотавшего бульдозера к воротам, понимая, что вся её беготня пустая. Но и стоять с руками по швам было негоже, и через миг она уже крутилась возле машины с выдергой в руках.

– Помоги-ка! – засовывая стальной стержень под раму, окликнула старуха выбежавшего на шум Колымеева.

Толстяк, пнув дверцу бульдозера, с удивлением смотрел на обоих. Отпустил ножку газа – махина с рёва сошла до порыкивания.

– Они думают, что век насмешничать надо мной будут? На-ка, выкусите! Налегай, Володя!

– Она же не покатится, Гутя! – как полоумный, закричал старик. – У неё же колёс нету! Что ты сделаешь? Да и приподнять несколько тонн?! Попробуй-ка!

Разом обмякла старуха, словно выбили из неё незримый клин, до поры прямивший тело. Ноги подкосились, и, чтобы совсем не завалиться, она придержалась за крюк на бампере. Руки тоже в единочасье лишились важного скрепа – и выдерга выпала, звякнув о бетон дорожки…

Подошёл, пыхая папиросой, бульдозерист.

– Чего вы? Скоро тут?

– Может, дружок, спихнёшь им в огород? – с надеждой спросила старуха. – Ограда общая, а ни туда ни сюда – обложили, как волка хищного! Садись в свою тарахтелку да спихни, пожалуйста, сделай доброе дело…

– Ты чего, бабка, координацию потеряла?!

Заплевав папиросу, бульдозерист снова залез в свою махину; плюнул в воздух чёрный смог из выхлопной трубы:

– Указывайте, куда сыпать, да я поеду! Некогда мне, бабка!

Старуха обречённо махнула:

– Вали рядом, бог с ними! Есь, однако что, Создатель…

– А то под гору, как весной?

– Ну уж нет! Пусть под воротами валяется, назло убирать не буду!

Как душа обвалилась у старухи – осыпался уголь из ковша. Бульдозерист чиркнул ковшом по куче, отгребая от дороги, и укатил восвояси…

5

Наступая на большие сухие листья, старуха шла по тракту. Хмуро-дождливое небо плотно стояло над головой, однако и сквозь эту давящую толщь нет-нет, да поражали землю металлические сполохи. Но ослепить глаз Августины Павловны не могли. Не радовал старуху и весь белый свет, как-то разом обернувшийся к ней своими затемнёнными сторонами. Серый от пыли и обшарканный до гальки асфальт был исписан протекторами бог весть куда улетевших машин, а от старухи и следов не было – как не жила. Нынче старуха остро ощущала, что всё неприметное и долгое существование её теряется в чужих быстрых жизнях, которым больше воли и простора, как этому ветру, дующему ей в поясницу, по-летнему не повязанную шерстяным платком. Она казнилась, что который год пуховая шаль без дела висит в спальне на гвозде и сколько вообще несправедливого в жизни…

Возле белого каменного здания, крытого свежей зелёной черепицей, старуха села на лавочку, в голубой сумрак еловых ветвей, и, едва сдерживая волнение, оглянулась на двор, где рабочий в оранжевом костюме жёг в бочке листву. Едкие полоски дыма щипали старухе ноздри, изредка короткой стёжкой тюкались в юбку дождинки, но и они иссякли, когда из-за туч показалось