Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

Марина задрожавшими пальцами запихала бумаги обратно в сумочку, прежде чем постучала в жёлтую дверь.

– Иди, парень. Может, ничё ишо, уладится, – подсказала Колымеева. – Проспишься – в дело сгодишься…

Кажется, Сергей только сейчас углядел старушонку напротив.

– Молодёжь, – вздохнула Раиса, когда за молодыми закрылась дверь. – Нам бы их слёзы…

История, которую она рассказала старухе, вздыбила в Августине Павловне долгую материнскую боль, так что другие боли отшатнулись прочь и уже не изнуряли, а, как мелкие довески к огромной ране, лишь побаливали.

– Я пирожки стряпала в тот день… «Пирожки, говорит, постряпай мне, ма-ма!..» – Раиса утёрла платком редкие слёзы, и сердце старухи разжиженно сжалось, как мокрый снежок в кулаке. – А Лёшка…

– Алёша?!

– Лё-ёшка-а! – как последнюю нить, связующую её с погибшим сыном, протянула дорогое имя Раиса. – Он с ребятами на стадион побежал, они там в футбол по вечерам играли. Стадион недалеко от нашего дома… Вот прибегает: «Мама, настряпала пирожков?» «Стряпаю», – говорю. «Нисколь пока нету?» – «Почему? Штук десять найдётся». – «Я их ребятам отнесу». (Ребятам сказал, что мама пирожки стряпает). Ну, неси… Через некоторое время опять прибегает, а я уж отстряпалась. «Футболку, – говорит, – дай мне чистую, ма-ма!..» – «На, сынок, возьми!» Дала чистую футболку, а он одел её и такой красивый передо мной стоит! – «Дашу сегодня провожать пойду. Даша мне разрешила её провожать…» И радостный тоже. «Даша, Даша» – видно, что нравится имя повторять. Ну, убежал. Я поплакала – сын вырос уже, а и оглянуться не успела. А тут он опять прибегает: «Мама, я ещё немного поиграю в футбол». – «Да играй, ради бога! Почему спрашиваешь-то?» – «А ты, может, ругаться будешь?» – «Я почему ругаться-то буду?» Пожал плечами, а потом подошёл да поцеловал меня в верхнюю губу. И так мне нехорошо стало на сердце! Он, вообще-то, всегда ласковый был – мой Лёшка, а тут как чуяла…

Раиса щёлкнула замочком сумки, когда захватило дыхание. Старуха не торопила её, только тяжело выдохнула горячий воздух, душевным шумом этим словно бы вытягивая на себя замершее в женщине ненастье с ветром, громом и ливнем. И, как будто повинуясь ей, останавливаясь перед каждым словом, точно перед ямой с холодной водой, стала досказывать Раиса, но Августина Павловна уже не слушала.

Раиса убрала платок – слёзы уже не капали. И это старухе было знакомо – кричать сухим горлом.

– Убежал опять… Я парники поливала, а тут Ванька Федотов, наш сосед: «Бежите, тётя Рая, на стадион, там вашего Лёшку штангой убило!» – «Какой штангой?!» – а сама бегу за ним… Железные ворота упали на него – он во вратарях всё время стоял, на Яшина хотел походить…

– Сами собой упали, что ли? А то я не пойму.

– Сами упали, как мне мальчишки сказали! Новые ворота были, к первому сентябрю поставили. Это потом выяснилось, что те рабочие, которые их устанавливали, всего-навсего на сорок сантиметров ямки вырыли. Следователь приезжал, измерил линеечкой… Сорок сантиметров! А ворота железные, попробуй устоять! Их, видимо, ещё подраскачали ребятишки, вот стояли-стояли да упали. А Лёшка и окажись рядом. Вот это как? Несчастный случай?

– И не знаю, что тебе и сказать, Рая! – думая обо всей жизни разом, сказала старуха. – Неужто засудишь этих рабочих липовых?

– Но и молчать?!

– Это так – да…

…К четырём из кабинета вышли, бледные, Марина с Сергеем.

– В понедельник. Не забудь! – говорила девушка и что-то долго, как и горожанка, искала в сумочке, но так, как будто не найти нужно было, а искать.

Сергей потерянно стоял за её спиной, глухим голосом переспрашивал иногда, но тоже – не ответа ожидал, а словно отыскивал последнюю надежду.

– За тобой зайти?

– Ну, зайди! Если меня дома не будет… я могу задержаться… у друга! Я ключик тебе на вахте оставлю…

А потом они ушли, и она по привычке позволила ему нести свою сумочку.

После неудачливых молодожёнов подошла очередь Раисы, которая поспешно стёрла помаду мокрым от слёз платком.

– Ничего, Рая, горше этого горя не будет в твоей жизни! – напомнила Августина Павловна, когда Раиса уже вошла в кабинет.

Оконный проём налился вечерней серостью. Старуха закрыла ладошками глаза, давая им отдых. Приходили, подсаживались рядом другие люди, но она уже не могла и не хотела смотреть ни на кого.

– Вы по какому делу будете, товарищ? – о чём-то мучительно соображая, спросила старуха у мужчины в кожанке. – На сколько хотя бы минут планируете к нему?

Человек в кожанке прокашлялся.

– Да минут на тридцать потесню, наверно…

– Подходяще для решения вопросов. А по какому всё ж таки делу хочете: по личному либо как? Ничего, что я всё с расспросами?

– Да нет! Тут, между прочим, и вас касается…

– Это как?

– Ну, как? – развёл руками, наглядно показывая старухе размер постигшего его бедствия. – Мать у меня, семьдесят лет…

– Моложе меня…

– …приехали к ней краеведы…

– Ага, собирают ездют. Были у нас тем летом…

– Собрали уж! Пока старуха в амбар за старыми вещами пошла, они образки сняли…

– Господи!..

– …и уехали с концами. Каково старухе?

– Да ты что! Подумай-ка! Ну дак и чё?

– Ну, приехал я с рейса, рубашку поменял и побежал к участковому милиционеру. Тот смеётся: у нас, говорит, коров со двора уводят, а ты с какими-то иконками… Вот хочу уяснить для себя кое-что.

– Это не спускать надо! Они, сволочи, жизни настоящей не видали, дак пусть спробуют где следовает…

Та мысль, которую всё это время старуха старательно объясняла сама себе, то принимая её, какая она есть, то сызнова ставя под сомнение, всё-таки уложилась в её голове в твёрдое, без огляда на старое, решение, и, не дожидаясь Раисы, старуха сообщила мужчине в кожанке своё место в очереди, а сама подалась к выходу.

И снова дворник, ускоряя кремацию, ворошил в бочке железным прутом, а небо цвета засвеченной фотоплёнки ломалось над крышами, и подувал ветер, но старуха не укрывалась от него, и прядки волос торчали из-под платка, как маленький седой дым. Здесь, в четырёх стенах мира, вернувшееся после разговора с Раисой эхо отозвалось звонче, в четыре дали света, как в четыре коридора, зовя утробным голосом земли. Старуха перекрестилась, но пошла в ту сторону, откуда слабо загрохотало. Вскоре раздалось совсем близко, забренчало из-за угла, направо, ближе… Чумазая пацанва с криками и свистом выкатила на тракт пустую бочку – а её, старухи, беду из души не выкатишь, как дырявую бочку из ограды… Язвенного вида библиотекарша, вещая об окончании ещё одного ненужного дня, замкнула двери на тяжёлый замок, доставшийся ей вместе