Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

Вот и Обозова с Саней стали подхихикивать для настроения: по-белорусски – тоненько и хитро – Саня, а полная Обозова по-украински – гарно, с отдышкой.

У меня милёнков шесть,

Я могу их перечесть:

Коля, Вася и Борис —

Остальных кобель загрыз!

Незаметно исчезла из-за стола Обозова, а приволоклась с самогонкой. На четыре пальца в бутылке, но – первач. Плеснули на печку ради культурного опыта, чиркнули спичкой. Синеньким засветилось! Аж Саня подорвалась из-за стола – спасать от огня имущество.

– Абсент так и пьют! – зевнула Санина сеструха, как выяснилось – бывший снабженец, пьяней пьяного нынче наклюкавшийся на празднике жизни.

Бурятка, будто и не пившая со всеми, трезвым оком окатила Альбину.

– Как это – с огнём? Что за холера?!

– А напиток такой спиртной. Поджигай и пей!

– А ну-ка? Где рюмашка?! – заорала костистая старуха. – Щас мы устроим испиримент!

Тут уж Саня не на шутку воспротивилась, пряча спички и полотенцем сшибая пляшущие языки:

– Бабы, да вы чё?! Спалить меня надумали?!

Эх, только Палыч подышал для блезиру в рюмочку, только подцепил на вилку огурчик, как кто-то требовательный подёрнул его из-за стола. На улице малость охолонул и сообразил, кто этот нехристь…

Не прощаясь ушла старуха, дверью саданув. Следом покандыбал – поддатенький.

Войдя в дом, старуха первым делом вырубила в зале даром горевший свет, подцепила сумочку на крючок. «И сумочку не забыла!» – в укор ей подумал Колымеев. Он примостился в прихожке на лавочке и похихикивал.

– Сволочь ты, Колымеев! Совсем никудышный человек! Понял?

– Ага, понял! – сердечно поддакнул Палыч. – Он и есть, Гутя! Одна ты хорошая, а другие – тьфу, сморчки против тебя…

С раздражением загремел в кухне чайник. Но будто выговорились разом, как тот спирт на печке, – погорели и потухли.

– А не нравится – собирай манатки и ка-атись на че-тыре сто-ро-ны! – Старуха тянула холодный чай. – Чебун – да, голова – мужик. И в ограде, и дома всего-всего! За чё ни возьмётся – всё в его руках прёт!

Из глаз неудержимо потекло. Ухватившись за дверной наличник, старик медленно поднялся и вошёл в кухню.

– Гадь-дю-юка! – заскрипел зубами, как будто хотел стереть их до корней, а в лицо ему полетела чайная ошара.

И сама старуха, как коршун, бросилась на него с растрёпанными волосами… Побрякав дверцами горки, звала вскоре:

– Иди, Колымеев, мировую делать!

– Овёс к коню не ходит! – Палыч сплюнул красным на железный лист возле печки: верхняя губа расползлась до крови.

8

На снег третий день ломало ноги у старухи. В глухом молчании свернули с Колымеевым кочаны капусты, боясь невзначай соприкоснуться руками, да сносили на веранду: старик переваливал тяжёлую клажу через плечо, а старуха поддерживала мешки снизу. После драки Колымеевы жили в душевной отстранённости. Они вместе ели за низеньким столом при включённом радиоприёмнике, которому вменялось поддерживать жизнь в доме непрерывным рокотанием, вместе ходили в чебуновскую баню, и старик стегал старуху веником, случалось, даже перекидывались двумя-тремя словами:

– Ты двери, Володя, закрыл?

– Закрыл, Гутя.

– Ну, тогда ничего…

Но всё это делалось по вынужденности существования под одной крышей. Сиротливо оставленные на грядках капустные листы осклизли на приморозе, Августина Павловна собрала их в ведро и снесла под гору, отвалив упоровские доски. Капустный лыч за здорово живёшь стрескал бы боровок, но она ни словом не попрекнула старика. Капусту до снега решили не солить – стояла в сенцах в двух бугристых мешках. Не раз и не два пыталась Августина Павловна совершить примирение, больше Колымеева находя себя виноватой, но старик воротился от одного её слова.

О своём сидении у жёлтой двери она не заикалась, словно решив крайне важную для себя и Колымеева задачу…

Каждый по-разному осиливал размолвку. Старик донашивал от дороги уголь и завалил им курятник, так что задняя стенка выпукла в огород Упоровых, но Палыч подпёр её помочами. Самовольное проникновение на чужую территорию он позволил себе, считая, что после разговора на брусе между ним и Алдаром тоже воздвигнуты душевные помочи. Однако тем же вечером бурят выбил и перекинул подпорки в колымеевский огород. За ночь стенка соскользнула с гвоздей верхней поперечины, образовав щель… Надёжно укрепив поперечины, Палыч из упоровского огорода в свой через низенький забор отчерпал развалившийся уголь. Старуха появлялась в огороде – то вынести помойное ведро, то задать корм поросёнку, и видела, как убивается старик, но лишь вздыхала украдкой. По-скорому, шито-крыто от упоровских глаз, покончил Колымеев с углём, и это была самая трудная победа со времён починки подвала.

Огород для весеннего задержания воды он уже вскопал, так что после угольных дел и вовсе нечем стало утомиться. Он собирал в ведро морковинки, вымытые прошедшим дождём, и варил их поросёнку вместе с мелкой картошкой; снял (хотя обычно этого не делал) с парников плёнку, потому что за лето она покрывалась пылью и плохо пропускала солнце, в котором на ранних порах так нуждается рассада; выдернул гвозди из реек… Опять же, с осени подгадал, не дожидаясь весны. Всё-то он торопил себя, стараясь прожить в счёт будущего пайка, который ещё могли и замылить от него, и прямил гвоздики на чурочке, раскладывая их в отдельные баночки. Но и это занятие быстро прикончил…

Дни их совместной жизни гнили, как солома под дождём. Старуха подразумевала под ссорой непоправимую поруху в доме, как если бы стропила прогнулись или печь перед самыми холодами провалилась. Печь и стропила можно было починить, а как наладить обжитую за тридцать лет, за один вечер разбитую душевную кладку? Спала она теперь в зале, а дни чаще всего проводила у Сани, которая куковала одна в большой трёхкомнатной квартире и от скуки вызванивала подругу к себе. Всё лето Саня моталась по больницам, у всех главных лекарей прошла обследование и всё таила в душе надежду на лучший исход, однако не дал Господь: таки признали туберкулёз, но закрытой формы. Это уж – Саня понимала – всё равно, закрытая или нет: как бы шагаешь по зыбкой доске, перекинутой над пропастью… О том и горевала, разом осунувшаяся и к худшей доле настроенная. Сеструха Альбина, нагрузив дармовой свинины, после Покрова укатила домой и звонка не подавала. За разговором да пересудом иной раз, не без этого, и чекушка появлялась на столе, однако Августина Павловна пропускала рюмочку и опрокидывала посудинку кверху донышком. Остатки допивала Саня и почти сразу хмелела. Врождённое косоглазие становилось заметнее, и белорусский голосок звучал тоньше, а на глаза,