Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

сама, и если бы вдруг случилось, что угольнику не бывать, старуха бы умерла тем же часом от горя и унижения. От старика в этом деле не было проку, всего и добилась, что срубил черёмуху да мало-мало шевелился на стройке.

Сладили крышу и нацелились на дверь. Этого-то Августина Павловна и ждала! Она сбегала в дом и принесла две замасленные петлицы. Колька попытался согнуть шарнир в огромной руке, но – дудки.

– Считай, о-про-бировани-е прошли! – объявил результаты эксперимента Палыч.

Шумной гурьбой навесили дверь. Когда вбили последний гвоздь, старуха с радостью затворила угольник. Палыч выстругал топором барашек, но Августина Павловна оттёрла его от двери.

– Уборную этой закорючкой закрой! У них вон, – кивнула на упоровские постройки, – даже у банев замки, а мы будем, как эти… Нет, тут другие методы нужны!

Старуха пошепталась с Борькой, и тот приволок кованый засов и амбарный замок, что припас старик Чебунов на сарай под машину.

– Ты бы ещё каретку от «Казахстана» принёс – свалить под двери! – смазывая железную собаку солидолом, покачал головой Колька, а потом попользовался колымеевской центровкой и высверлил в стене отверстие для болта.

Закрепили засов и ушко под замок. Цыганка извлекла из кармана ключ на шнурке и подала в пользование Августине Павловне. Старуха привязала шнурок к петлице на телогрейке, а ключ спрятала в карман.

Тамир локтями растолкал собравшихся, очищая для старухи светлый путь к угольнику:

– Принимай, тёть Гуть!

Боясь облапошиться поверхностным наблюдением, Августина Павловна осмотрела сарай изнутри, а затем, наложив на скобку засов и просунув с помощью цыганки замок, три раза со скрежетом провернула в замке ключ. Борька прибил дюралевую ручку и немного тряханул дверь, но засов выдержал.

– Годится, соседка! – облегчённо сказал Колька и недвусмысленно крякнул в адрес старухи.

– Мужики, да вы чё?! – смикитила хитрая Ларка и, забрав у старухи ключ, отомкнула замок, растворила дверь. – Вы – Колька, Борька, Тамир и вы, деда Володя, – идите таскать уголь от стайки, а мы уж тут…

Хмуро позыркивали мужики на Ларку, но поделать ничего не могли: крут и ядовит язык у чебуновской невестки!

Нескоро сели за выставленные в огород и накрытые клеёнкой столы. Солнце, качнувшись, боком черпануло землю, но совсем не завалилось – золотистым шестом упёрлось в гипсовую гору. Упоровы понесли в стайку большую кастрюлю с поросячьей болтушкой, косясь на колымеевскую пирушку, а к хлевам потянулись тяжёлые коровы, налитыми сосками чиркая по сухим ляжкам… Ожидали, скажет ли что Августина Павловна, а старуха неожиданно заплакала. Смущённо переглядывались мужики, бабы, шурша одеждами, завозились вокруг старухи, шёпча ей на ухо что-то утешное. Никто не видел, что и у Колымеева сверкнуло в глазах. Саня суетливо совала подруге скомканный платок, но Августина Павловна уже подняла горькую рюмку. Однако не пригубила: как нюхом чуял, притащился Чебун, выставив перед собой, чтобы не замарать, забинтованный палец.

– Кто так двери весит? – хмыкнул Чебун, втискиваясь между Мадеихой и Саней. – Надо было сделать чуть с наклоном, чтоб сами закрывались.

– Ладно, старик! – нахмурилась Августина Павловна. – На мой век хватит!

За Чебуном к месту скопления трудящихся поспела Рената Александровна. Тут уж поберегли крутые слова, живо откликнувшись на идею Мадеихи «прикрыть хлебальники». Рената Александровна не была в доме Колымеевых с весны и с той поры выцвела лицом и в свои неполные сорок словно бы полегла душой, как переспелые травы. О незримом черве, точившем сердце учительницы, знал весь посёлок. Оттого-то и опустил глаза Тамир, что с ножом в руках гонял учительницу по дому, а Рената Александровна опилась каких-то капель и только чудом вызволили её из тех классов, где робкими учениками стоят пред ликом главного учителя. Потому-то и грустили на её лице большие карие глаза, что неизвестной живым доли хлебнула, запретных песен наслушалась. И покоя не было ей, хоть и зарёкся с той поры поддавать в лужёное горло татарин и строго держался завета, если сегодняшнее застолье не считать. Нет, всё что-то волновало её, словно осколок бутылочный прятала в сердце, и тёрся он, и резался…

Стесняясь людских глаз, Рената Александровна робко села рядом с Мадеихой, которая тут же и плеснула ей штрафную, чтоб разогнала учительница тоску-печаль. Она и выпила, запрокинув искривлённое горло, обмахнула со смуглого лба чёрные волосы.

– Хороший угольник построили вам, Августина Павловна, – чтобы развеять муторное, до слёз понятное ей молчание, сказала Рената Александровна, поспешно цепляя солёный огурец.

– Соседушки помогли, дай им Бог! А то бы я одна, знаешь…

– Ну почему же одни? А Владимир Павлович?

– Это да, конечно…

Неплохое было застолье – да только и сели, – а не чувствовалось отрады на душе. Каждый сам по себе жил за единым столом, под одним небом. Ларка с бабкой Саней беседовали о посоле огурцов, Тамир с Ренатой Александровной рядились вполголоса, Борька грустно курил, а Колымеев поддакивал Чебуну, да старуха хмурилась ни с чего. Один Колька успевал, закусывал за троих, а Мадеиха зудила его локтем в бок, что не могло ускользнуть от всевидящего ока Августины Павловны.

– Пусть ест! Проберёт – дак чё?

– Он и так ходит дальше, чем видит! – Галька избирательно оглядела собравшихся, главным образом сосредоточившись на Кольке и тарелке с рыбными котлетами, которые он ел с громким сапом. – Вчера иду мимо нужника, слышу: тр-тр-тр! тр-тр-тр! Ну, думаю, копец: немцы взяли посёлок…

– Замолчи! – затряслась старуха. – Ты и немцев-то в глаза не видала!..

Борька как будто и не охмелел, а только заблестели живые глаза, заалелась лысинка да больше обычного глушил злые сигареты «Прима». После водки его всю дорогу тянуло расплетать клубок мучительных вопросов, который он сам же и напутывал в бесконечных похмельных размышлениях о жизни и человеке. Он перевернул кверху донышком свою рюмку и хмуро свёл пшеничные дуги бровей. У него вообще была такая манера: вдруг откалывался от коллектива и долго сидел в задумчивости, а потом огорошивал всех неожиданным вопросом. Недавно в гараже он так же вот ушёл в себя, а потом выдал: если водка будет стоить один рубль, он бросит пить. Мужики спросили, почему. «Захлебнусь!»

Рената Александровна, поджав губы до ямочек на щеках, отвернулась от мужа, а Борька выждал своё.

– Вы что-то хотели спросить? – поймала Борькин частый взгляд учительница.

– Да… – Борька саданул головой. – Хотел! Недавно зашёл в школу… Вы извините, Рената Александровна, что так говорю…

– Ничего-ничего! Я вас внимательно слушаю.

– Санька подрался с кем-то, ну вызвали… Стою в коридорчике, директора жду. А ведь здесь учился, в этой школе! Учителей много новых, но и старые – наши – ещё работают. Та