Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

его движениями? Это, впрочем, всё равно что безвольной деревяшкой приплясывать. Хотя, если разобраться, и солнце встаёт из-за горы не таким, каким заходит, и есть на то вышнее соизволение. А вышка жизни давно позади, можно и поплясать, коли танцы эти кому-то не совсем в урон. «Мало, что ли, подрыгались на веку? А век был до-о-олгий! – вспоминал минувшие годы, как вчерашний снег, на быстром солнцепёке сбежавший с желобов искристыми брызгами. – Жизнь, она ведь тоже… тот ещё кукловод!» Сослепу задел провод ночника, но побластилось, что не звезда рухнула с табуретки, а сердце выпало из груди…

– Помазок мой не видела, Гутя? Либо у Чебуновых в бане оставил?

Ремень на несколько дырок затянув потуже – так иссохся вдруг, Палыч приковылял в прихожку, сел на лавку.

– В связное пойду, позову монтёришку, пусть наш телефон обследует… – Старуха в полном облачении стояла у двери.

– Помазок, Гутя, не видела?

– Над умывальником, за задергушкой.

– Побриться собрался, а помазка нет… Кто это звонил с утра пораньше?

– А я почём знаю! Почти что одинаковые с конторой номера.

– К обеду-то будешь?

– Не знаю… – с силой надавливая снизу на крючок, засомневалась Августина Павловна. – Душно как-то – сахар, видать, повысился в крови. Меньше в рюмочки смотреть надо, а…

Старуха чертыхнулась и, как будто старик прекословил, стала с жаром наставлять:

– Отдыхай нонче, ничего не делай, я сама поросёнку направлю! Поберегись хоть, ради бога!

Как перед долгим расставанием, старик проводил старуху до ворот, и шла она по двору маленькая, в зимние, ставшие со временем великоватыми для неё одёжи запахнутая, повязав голову платком…

Палычу не было доверено одному справить работу, и это расстроило, потому что и весной, после его выписки из больницы, старуха рассуждала о нём как о пропащем, и столь трудно было убедить Августину Павловну в его силе. «Долго жизнь застолбляешь за собой, словно какую-нибудь привилегию, а в немощь твою верят безо всякой на то соответствующей документации. Это почему так? – спровадив старуху, размышлял Колымеев. – А потому что жизнь в наше время – льгота! За неё для тебя кем-то деньги отводятся из общей казны. И будь тот, кто отводит-то… – хоть сам Бог будь! – а потребует своё, если я, допустим, получу левый аванец… – Под левым аванцем старик подразумевал свою нежданную выписку из больницы. – А смерть – ёкко санай! – как отказ от всех субсидий в пользу государства. Оттого и получается бессилие перед жизнью. Я так понимаю…» Он уже знал, что нужно делать. И кстати на местонахождение помазка указала старуха.

На полке за задергушкой стоял, как раньше в его жизни, зелёный стакан, приспособленный из старухиного фонда под бритвенные процедуры. С околыша банного мыла старик разнёс помазком пену по лицу и, вытянув по-гусиному шею, скоблился над умывальником сэсээровским станком, у которого была незавидная участь сгореть в печи, ибо первым делом сжигали зубную щётку и станок. Лезвие было старым и тупым, но ещё пробривало жёсткий волос, и Палыч, как самому себе, постановил и «Спутнику» излетаться до конца, тем более что покупать новые лезвия не имело смысла. А раньше смысл был во всём.

Лампочка стала медленно тухнуть: за окном развиднело.

– Вот и новый день настал, Владимир Павлович! Сгодится на такой случай…

Он окончил бритьё, станок и помазок швырнул в таз с углём, а стакан ополоснул в кипятке и вернул в посудный шкаф – как будто и не брал его никогда Колымеев, будто и самого Палыча не было в жизни Августины.

Нашарив на шкафчике ученическую тетрадь, старик снял листок со скреп и с карандашом в руке уселся за стол. Листок был белым, на нём ещё не жил карандаш, а его, Палыча, грехи банный веник не отпоёт. Особо радовали голубые полоски, но хорошо ли и жизнь человека заключить в такую разрядку? Этак и чебуновский кобель скользит цепью по проволоке через весь двор, а жизни за забором не нюхал… Старик помусолил карандаш, прежде чем склонился над столом и стал водить по бумаге. Наскрёб, внимательно прочёл. Подумал и надписал: «Лично в руки!» Проковылял в спаленку, снял со спинки кровати костюм…

Чинно пришлась одёжа, и сам он показался себе ладным и оправистым.

«Ну, Владимир Павлович… – удовлетворённо посмотревшись в зеркало, заключил о своём техническом состоянии. – Какой ты, к чёрту, Палыч?!» На глаза попался берёзовый посошок. Владимир Павлович повертел третью ногу в руках и взял с собой.

Синими крыльями проухал над посёлком рассвет, и полночные перья кружились в воздухе, путались в забытые паутины, падали на днища перевёрнутых бочек. И тишина стояла – над миром и мыслью. На крыше, бетоне дорожки, упоровском брусе и крылечном перильце – хитроумной вязью серебряные следья рассветных птиц. Владимир Павлович присмотрелся и обнаружил, что это утренняя изморозь. Он ковырнул её пальцем, но пристало крепко – до первого солнца.

– До первого солнца! – заблестели глаза старика. – До первого – ёкко санай! – солнца!

И опять, как жизнь назад, горела над упоровским крыльцом забытая лампочка, зряшно распространяя ненужный миру свет. Владимир Павлович постоял, полюбовался на стеклянного мотылька под зелёным металлическим колпаком… Кому нужно его электрическое порхание? Стукнуть палкой в колпак – и погибнет мотылёк, тотчас же перегорит в нём алая паутинка… Нужно было решиться, выступить с посохом, как под ружьё, в тот край, где ворохом луковой шелухи лежало за горой степное солнце, высыпанное из капронового чулка рудниковской бабой.

И он, постукивая посошком, поплёлся по тракту, по дороге напиваясь из клювов водонапорных башен. Вода была холодной, но старик не боялся ледяных поцелуев. Хрустели под ногами гладкие камни, склеенные ледком, свежим дыханием близкой зимы пахло от берёз и тополей. Над чёрными крышами бело-голубой лужей стыло небо; а ну как с первым нынче взрывом на гипсовом руднике звонкий этот плат треснет и, раня чувствительный воздух, зашумит над степью и посёлком режущим стеклом?..

В проулке, густо осыпанном жёлто-изумрудной и мокрой от стаявшего инея листвой, которая мягко шуршала под ногами и прилипала к подошвам, Колымеев увидел старуху с чашками роз на чёрном платке…

Оказалось, соседка Акиньшина. Ещё издали заметив старика, она повернула в его сторону, не мысля пройти мимо и не выведать, в честь чего в огороде Колымеевых гремели не так давно песни и голоса.

– Хлеб выпекли, нет ли, Володя? – поравнявшись со стариком и грузно дыша всё ещё полным, неоплывающим телом, скороговоркой спросила Акиньшина. – Хлеба, хватилась, нету… Да ты слышь ли меня? Я, мол, про хлебушек, а ты даже ухом не ведёшь… Я тогда пойду, а то