Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

– Не-е, не подскажу тебе, соседка… – раскрыл рот Колымеев, стараясь, чтоб Акиньшина не уловила жадным взглядом его глаз, пробуждённых осознанием чего-то давнего, со временем подзабытого и вот теперь с проникновенным, вящим ужасом припомнившегося. – У них во сколько открывается теперь?

– С девяти, однако… Я ить не беру там так-то. Плохая выпечка получается, как невестка чебуновская парадом заправлять стала! Они и сами-то не едят: Ларка принесёт сумку хлеба, а старик свиньям валит. Не своё, ага! Как отрава – тот хлеб…

«А попёрлась!» – равнодушно подумал Палыч, но спорить не стал, обошёл въедливую соседку. Старуха зашуршала юбкой к пекарне, неся в себе новость: видела старика Колымеева, чуть живой стоит – пьют-то как оглашенные…

Вскоре минули сберкасса, казначейство, парикмахерская, школа, но старик нигде не останавливался, ещё весной пройдя замкнутый круг… За распахнутыми воротами ГУДЭПа заиндевела огромная бочка на железных санях. Под бочкой разложили в щепках огонь, в замасленных спецовках небритые мужики оттаивали воду. Костёрчик уже прогорал, но никто не потянулся за сваленной поодаль щепой и только один вытряс из руки в костёр окурок, но сплюнул вослед, чтобы оправдать своё радение об общем деле. Колымеев, заметив это, представил, что от мужика совсем нет толка, ибо живёт он на противоходе, пользу бросаемых ради поддержания огня окурков уничтожая похмельными плевками в костёр. Старик придвинулся ближе к воротам и сказал, уверенный, что глас его будет услышан:

– К десяти часам должны сделать!

Мужики посмотрели на него с печалью на лицах.

– К десяти часам должны успеть! – повторил Колымеев. – Если я успеваю жизнь прожить, то вы должны успеть вытаять воду в бочке…

– Не в этом смысл сего! – сказал один, опухший и начитанный, который назывался Носитель. – Мы подвизались держать огонь, а за его настоящую силу отвечают учёные-физики. Так что всё в руках Его…

– Верно, – враждебно подтвердил другой, Кровь-с-Молоком. – Нам не за что. Мы круглое носим, а квадратное катаем!

– Так и при наших папаньках было, – зевнул Матвей, копая ржавым гвоздём в ухе. – И при наших детках, дай бог, будет так, да и в книжках за нашу веру об этом прописано…

– Да не люди вы, а свиньи! – задрожал старик и помахал на мужиков посохом. – И жись ваша – поросячья кишка!

– Обоснуй, – сказал Носитель.

– При жизни, кроме дерьма, вы ничего не видите, а сдохнете – вас, как кишки, промоют и покладут куда надо!

– Колбаса – это хорошо. Люблю!

– Ты, дед, гребись отсюда, а не сомускай активничать! – напомнил враждебно Кровь-с-Молоком. – А то я тебе, знаешь, разверну за спиной руки пропеллером!

Озираясь на дымчато-серое неровное небо и черноту непокрытой земли кругом, старик от греха погрёбся от пустых мужиков, способных расплескать его жизнь, от которой всего и осталось что неотправленное письмо.

Недалеко от пекарни его окликнули. Сейчас появится из-за угла старик Чебунов, катя перед собою тележку… И верно:

– Володька! Колымеев!

Чебун, как сумрачный призрак, стучал кирзачами по тракту, венчал начало великому банному дню.

– Здорово! С утра пораньше куда-то намылился?

Владимир Павлович протянул руку. Но, как в тот раз, Чебун не отреагировал.

– Кончилась отсрочка, Серьга! – кротко ответил Владимир Павлович. – Я тебя всё хотел спросить… Ты когда-нибудь думал…

Глаза Чебуна засуетились.

– О чём это?

– О Гуте?!

Как желчный пузырь раскусил – прижал губы Чебун и с опаской схватился за поручни.

– Чё это ты сёдни? Что ли выпил малёхо? И чё о ней, слушай, думать?! Хэ, сказал тоже!

Чебун с силой толкнул тележку и постучал кирзачами с исшарканными голенищами. Поглядывая ему в широкую спину, Владимир Павлович не уходил, ожидая, когда Чебун остановится и пригласит их со старухой в баню.

И он задержался возле переулка…

Но старик уже брёл дальше. Кирзачи Чебуна исходились за свой век – и это примирило его с Колымеевым: жизнь Чебуна тоже была долгой. «Русский человек почему кажется злым? Да потому что много испытаний выпало на его душу! Вот хотя бы взять нашу со старухой жись… Ну да это… ладно об этом. Нет, он… он не злой, он – усталый… А эти, в телевизоре, будут мне говорить! Чебун – он может… он тоже – устал…»

С утра заняв магазинные перила для торговли, старухи будто не уходили с того майского дня:

– Это Гути Карнаковой старик был!

– Чебуновой надо говорить теперь…

– Умирать спихнули весной! Мне врачиха сама обсказывала…

– Гутю жалко. Перед Новым годом увидала её на улице: она не она? Так кое-кое-как узнала! «Гутя – ты?!» – говорю. Заплакала… «Колымеев, – говорит, – оставил меня одну!» Ноги, дескать, болят – старик, умирая, забыл в доме свой посошок…

– Надо было сжечь его или в могилу бросить…

– Да теперь где уж!

– Через вот таких здоровье наше драгоценное в гроб и уходит! – сказала знакомая старуха злым громким голосом, но никто не зашипел на неё. – А ведь говорилось ему: не ходи! Пусть теперь не обижается…

Что костыль по приходе домой нужно сжечь, твёрдо уяснил старик. И тоже, появилось последнее заделье – сжечь костыль.

«Костылём к жизни прибит! – горевал Колымеев, с каждым шагом, с каждым выдохом спёкшейся от томительного ожидания груди чувствуя, что жизнь уходит из него, как из дырявой шайки вода. – Или совсем надорвались твои паруса, Владимир Павлович?»

Как крестовины мачт, он раскинул руки, чтобы вздувшимся пиджаком почувствовать нужное направление. Но не было ветра, а только его ощущение, которым полнить паруса – всё равно что из глубины океана хвататься за тени плавающих на поверхности рыб. И старик, уронив бессильные руки, при спущенных парусах плыл с места недавнего и проигранного сражения.

У библиотеки с небольшим садиком елей во дворе внимание старика привлекли красные лоскутья, протянутые над дорогой, от одного фонарного столба к другому. Всю нынешнюю осень в посёлке один за одним умирали люди, что ни листок сорвётся с календаря, то покойник; случалось, на одной улице подводы шли сразу от двух, а то и трёх домов; то печальные были караваны, уныло ползли по оазисам жизни железные верблюды, неся на своих горбах обтянутые красным невесёлые ноши. Кто-то из стариков подсказал – исполосовали, замышляя оберег, посёлок верёвками с красными лоскутами… Владимир Павлович пересчитал трепыхавшиеся на ветру тряпки… и в ужасе попятился. Однако отступать было некуда: другие дороги от перекрёстка тоже были завешены верёвками – как осень завесила степь лоскутами багряных лесов. Оставалось вернуться, но вернуться было нельзя. И солнце не светило, а висело в небе – волчий флажок…

И Колымеев покрался