Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

Летом он ещё пускает на перекате струганые саночки с блесной, не умея вымотать её спиннингом, ничего не ловит и больше дремлет на тёплых камушках, а ветер шевелит его волосы. Зимой киснет за двойными стёклами и грызётся со старухой. Весной – возит в коробе снег из ограды и прочищает русла для ручьёв…

В субботу с грехом пополам, но вспахали им поле под картошку. Так старик изболелся, глядя на изуродованную землю, шёл за плугом и бил берёзовой колотушкой непропаханные комья, а затем, сухой, без пота, который давно не сочился из него, сидел на подгнившей огороже и смотрел вокруг, сквозь стоявшую над землёй дымку. Это небо заволокло от пожаров, мучительно и безобразно умирали леса, и от едкой копоти было горько во рту, как от молодой крови. Вдруг над пылающей гривой, над захолустным полем, над старинным сибирским селом один за другим, размахивая крыльями, пролетели семь больших ржавых коршунов. И что-то ужасное, вещее было в их появлении, исход чего-то ясно почувствовал старик в этот миг…

– Ну, придёт старуха, наведу я шороху! – цыкает сквозь зубы, и слюну разматывает по ветру. И как мощно содрогается в небе, как струится дождь по стеклу веранды, – так же всё хорохорится в старике, напластываются мысли, воспоминания. Подчиняясь этому движению, он возвращается в избу, пьёт из ковша, давясь кадыком. Наконец укладывается.

Не спит, лежит с полыми глазами.

В небе уже не грохочет. Дождь стихает. Но стёкла нет-нет, да озарит, как будто кто-то горстями метает фосфор. И, словно продолжение молнии, блестит стальная бельевая проволока, натянутая через двор.

2

Утро его ослепляет великолепьем воздуха и света, яркой влажной зеленью, воспрянувшей в мире, солнечной игрой стёкол в окне веранды. По-летнему тепло, а от воробьиной чиркотни звонко в ушах. Дорога на город вздымается в гору развязшей глиняной лентой. Веет цветущей рябиной, но и за этим напревшим запахом настойчиво продирает ноздри сыростью из подполья, куда в дождливую пору заливается вода. Сусеки уже освободили со старухой, завтра-послезавтра будут высаживать в маленьком огородчике…

Сграбастав себя за плечи, старик с хрустом обжимает сношенное тело. Все кости ропщут в нём, но пока нет между ними разлада. Закончив утренний медосмотр, он берёт вёдра и черпает из бочки воду, жёлтую от рябинового цвета. И думает о том, как мало надо человеку! Лишь бы проснуться поутру, встречая новый день, а затем кропотливо, с думками, носить ночной дождь в баню, топить её на ветру, чтобы лохматый дым то клубился над крышей, то стелился по двору, идти под вечер красным, распаренным, с налипшим к спине берёзовым листиком и – медленно, ровно остывать, как вынутая из печи железяка. Надо бы только осадить себя, изрыть свою мелкоту. Стать большим, добрым. Чутким…

Старуха так и не показала носа.

Теперь, распластавшись с дождевой водой, старик хватается за мощный рычаг насоса, чугунного и тяжёлого, который стоит под кухонным окном на четырёх ногах. Толстый ребристый шланг, подведённый одним концом к насосу, другим через дыру в заборе выброшен в проулок. Второй, такой же, уползает в подпольную отдушину. Наплевав на ладони, старик делает пробные качки, перемещая рычаг вправо и влево. В шланге шебаршит, стреляет, но вот шмыгает влажной ноздрёй и, отхаркнув грязной пеной, пузырит ржавой струёй. Зелёная от гнили грязь, которая образовалась оттого, что насос прохудился и с него капает, чавкает у старика под ногами. Но он всё качает и качает, не даёт себе передышки. Наконец в шланге свистит один только ледяной воздух. Сняв с гвоздей решётку, старик заглядывает в отдушину.

– До вечера не наберётся… – рассуждает в рабочем порядке, и горят в темноте угольно-красные глаза одичавшей кошки, которая давит в воде мечущихся крыс, покинувших затопленные норы.

Грустно и горько старику, ведь и у крысы нет от кошки убежища, а у него – от смерти нет! Потом, он всегда к жизни – душой, а она к нему совсем другим органом, и за примерами далеко ходить не надо. Нынче выпала тёплая снежная зима. Ещё в ноябре тротуары индевели вдоль щелей, сквозь которые дышала земля. Черничное варенье забродило, старик употребил его на бражку, а банку скрыл у печки, за белёным листом шифера, приставленного к переборке. Поспевал к своим именинам, но старуха пронюхала раньше и расхлестнула склянку прямо с крыльца…

И старик, поднимаясь с колен, задыхается от обиды. Она, как ветер осенний лист, наполняет его тело движением. Он идёт в избу, в её громкую пустоту и сумрак – электричество так и не включили. Но в избе ещё тошнее. Старухин гребень особенно сиротски лежит на подоконнике, выгибом книзу, как перевёрнутая радуга. В тянучей липучке, свешенной с потолка, жужжит вляпавшаяся муха. А дарёная горка, к которой старик подступает с шилом и даже ширяет им в узкий замочек, не открывает своего секрета. И, не зная, куда пропасть от горя, он мимоходом проверяет бочку. Она почти пуста. На дне бедует какой-то моллюск. Может быть, он пострадал ещё при советской власти, а нынче терпит от слепошарой старухи, когда та гремит в бочке ковшом.

– Сейчас по́ воду пойду, а старуха нарисуется к обеду! – Старик смотрит на моллюска с пониманием и ловит в ведро, чтобы выпустить в реку.

Он надевает линялую штормовку с выцветшей лесхозовской нашивкой на рукаве, кожаную фуражку тракториста, а сидя на лавке, не глядя угадывает ногами в резиновые сапоги. Они огромны – на одну ногу две байковые портянки! – а голенища высоки и хлябают под коленами. Но старик не возьмётся за нож: сапоги остались от сына. Вот и всё его наследство, другого не скопил! Вёсен, однако, двадцать назад, а то и больше, он ушёл с трактором под лёд, и прощальным приветом от него ржавеет в проулке расклёпанная гусеница, такая же косолапая, как Мишкина судьба, и, как его жизнь, – короткая. Крапива и лебеда полонили гусеницу, ноги прохожих втоптали в зыбь, мужики промышляют из неё звенья на грузила для корчаг и сетей. Но если гусеница не сегодня-завтра закончится, оборвётся последним унесённым тра́ком или уйдёт, втоптанная, под землю, то сапоги будут существовать, пока жив старик! В непогоду и на рыбалку, в лес по грибы-ягоды – он обувает эти сапоги, ходит ими остаток жизни и верит, что через него и Мишка дошагивает своё на земле…

– Дурака свалял потому что! – злится старик, но при свете дня в думах его о сыне нет надрыва, одна давнишняя претензия, а к