Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

– Как это?

– Оринтироваться-то? Ну, вертеть головой во все стороны, пока резьбу не сорвёшь… Не выпуска-а-ай из виду!

– Кого?

– Опять же погляди, что она вытворяет! – не слушая, разглагольствует старик, который за то время, что мальчика не было, выхлебал бутылку на четыре пальца, занюхал коркой и зажевал диким луком. Его он не сразу отыскал среди первой травы, ползая на четвереньках под берегом, и этот лук острился в горле, резал губы. А может, это и не лук был…

– Третьего числа мне исполняется… как не девяносто! – Старик скашливает, а Серёжка загибает пальцы, шевеля маленькими губами.

– Ого-о! Мно-ого! Я бы столько не смог!

– Это ты сейчас так рассуждаешь! – Старик ласково гладит мальчика. Рука у старика гладкая, как восковая свеча, ногти – толстые и выпуклые. – Из посёлка, конечно, приезжают Мишка с бабчей и это… с ребятишками! Ну, ставят машину под окошками, заносят в избу разные подарки. Вечером приходят соседи с ближнего околотка: Степан Палыч с гармонью, Башаровы-обои, Фиса на одной ноге… Старуха хвост трубой – идёт к подвалу. Сидим! Моя не успевает в горку нырять… Одну, правда, я скоммуниздил на поправку здоровья, заначил в дровах!

Он сухонько смеётся, глаза его блестят. Но вот лицо омрачается. Резкостью этих перемен старик подчёркивает тягость преступления, содеянного против него старухой.

– Дак она ж, покась, всю ограду в шахматы взяла, поленицу рассортировала по полешкам – а всё ж таки нашла!.. – Он барабанит указательным пальцем в дощатое лодочное сидище, от которого пахнет рекой и тиной, и всё оно белое, отполированное штанами, солнцем и дождём. Он как бы говорит: из одной основы – лавка и старуха, а старуха ещё чего-то шебаршится, лезет всюду без мыла.

– Баба Люба мне тот раз пирожков дала со с малиной! – вспоминает Серёжка и, выученный своей передовой бабкой, заседавшей одно время в райисполкоме, начинает вправлять мозги: – И чё ты, дед, воюешь с ней? Сидел бы на мудях…

– Ещё чё! – фыркает старик, похохатывая от слов сопливого наставника. – Бабью во-онь нюхать?!

– Баба Люба до-обрая!

– Когда задом к стенке спит – до-обрая! А коснись чего – с пол-оборота заводится…

С нефтью много мёртвых мушек несёт по течению. Снизу их подъедают рыбки. Там, где сплавился ельчик или гольян, надуваются и лопаются фиолетовые пузырьки. Береговые камни – как в мокрой саже. В траве рядом с водой прохаживаются кулики, суют длинными носами, подцепляя букашек, и ничуть не боятся близости людей.

Серёжка молчит, карябая на коленке боевую ранку. Ветер треплет страницы его книги, которая разломилась посередине. Старик – думает. В глазах у него ясно, разве что натечёт светлая грусть оттого, что ничего уже не изменить. Но и эта печаль обсохнет, рассеется по ветру, как черемуховый цвет.

– Да-а, – глядя на реку и, кажется, узнавая себя уже на том, сумеречном берегу, сокрушается старик, и стакан клацает у него на зубах. – Прожил век за холщовый мех! За каким бесом гонялся?

Мальчик, сочувствуя ему, тоже делится своими несчастьями:

– А я спиннинг у армяна присмотрел прямо с катушкой. Ваще чё-ё-ёткий! И по цене – ништяк. А она не даёт денег: привяжи, грит, блесну к палке и води по воде! Щука, грит, и клюнет! Ну, это умная разве?!

– Кто? – рассеянно отзывается старик.

– Дак бабка-то!

– А-а! Шугани её, чтоб одного вида боялась…

Небо после обеда то густо-сине, то нежно-голубо, а то пламенно-розово. И это хорошо, как в детстве, – вольно смешавшее акварели небо. Всё вокруг в дымчатом испарении: ребристые спины лодок, густая от нефти вода, донца опрокинутых вёдер… Сверкает лобовое стекло путейского катера. Он спешит в низовье и уже запыхался. Мотор его хнычет и то и дело сбавляет ход. Чайки сидят на корме и, поднимая одно, затем второе крыло, чистят слипшиеся от нефти перья, а клювы скоблят о борт – как ножи точат. Российский флаг парусит над рубкой в сторону, противоположную ходу.

За катером ковыляет шлёп-нога – теплоход «Михаил Светлов». Играет музыка. «Лапти» молотят воду, взбивая до пены. Пассажиры пируют на верхней палубе, где выставлены красные пластмассовые столы. Кричат что-то, обращаясь к неизвестному селу, – ещё одному за время их путешествия. Швыряют в Лену оприходованные бутылки – даже с берега виден в свете солнца их колючий блеск. Им обоим, мальчику и старику, отчего-то обидно смотреть на теплоход. Сохнущая слюна, которую сглатывает старик, хрустит у него в горле.

– Тоже – жизнь… – соглашается старик. Но полагает так: нет, не жизнь это, а цветочки, ты моего хлеба попробуй…

Теплоход надсадно гудит из-за поворота, приветствуя посёлок, и то, что молодому посёлку посигналили, а старинному селу покричали, оскорбляет старика. Он с надеждой встряхивает бутылку, но на донышке – чуть! Зевая без звука – одним вывертом рта, старик просит:

– Хоть бы книжку почитал, Серьга! А то сидим, как на панихиде…

И мальчик, раскрыв книгу на коленях, выразительно читает: «Жил старик со своею старухой у самого синего моря…» Он спотыкается, встаёт на полпути и, припоминая что-то, до красноты натирает ногтем лоб. Буквы, как от плохого хозяина, бегут от него, перепрыгивая точки и запятые. И хоть читает Серёжка через пень-колоду, всё же старается – тарахтит бойко, вводит в заблуждение о своих успехах в чтении. Слова сливаются, ничего не разобрать.

– Не беги! – советует старик, а сам с интересом слушает, забыв про водку, про горку, про всё на свете.

«Они жили в ветхой землянке ровно тридцать лет и три года…»

– Какие ж это старики?! Взять, примерно, за факт, что оне сошлись в двадцать лет, а до того холостяцкие платили… К этому плюс тридцать три года… Чуть больше полтинника им! Или уж это у них по второму браку?

– Я не знаю. – Серёжка пожимает плечами и уже разевает, как рыба, рот, но старик не может угомониться:

– Наверное, тоже прикончили его родную деревню, когда колхозы укрупняли. Вот старик и вырыл времянку на новом месте! Потом уж обустроился, взял за себя сельскую активистку, стал с ней, вертолобой, горе мыкать…

– Пусть так! – И, задохнув полную грудь, Серёжка читает дальше:

«Старик ловил неводом рыбу, старуха пряла свою пряжу…»

– Ага, пряла! – снова петухом встревает старик. – Которую зиму прошу: свяжи, баушка, нагрудник из собачьей шерсти…

Серёжка в сердцах захлопывает книжку, заложив палец на нужной странице:

– Нет, ты будешь слушать, политикант несчастный?!

Старик искусно робеет перед ним, или вправду боится, что Серёжка упорхнёт и оставит его одного.

– Буду. Не обзывайся.

«Раз он в море закинул невод, – пришёл невод с одною