Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

на коленях – попробуй отомкни! Пластмассовый гребень съехал с макушки и висит на кончиках волос. Но старуха не замечает. Жуткое молчание под полом, куда червём уполз старик, это немыслимое действо, которое ставится у неё под ногами, расшатывают её на корню. И старуха, как одна большая слеза на выкате из глаза, едва-едва мостится на хлипенькой табуретке, у которой жалобно подкосились ноги.

Табуретка тоже – крепится из последних сил, и Серёжка ждёт, когда она взбрыкнёт, сверзит бабу Любу и убежит, прободав дверь. Он сидит на пороге, как раньше старик, и поглядывает на старуху, на крышку подполья. И неизвестно, что его больше огорчает: худая доля старика, а может, его собственная судьба? Ну да расправа ещё далека, а беда – вот она! И Серёжка, что-то такое видевший в кино, живо воображает, как старик возится на верёвке, в вершке от пола, и язык его, длинный, словно у скворца, трепещет в рвотном удушье…

В горле у старухи – сипит и чмокает, хоть подводи шланг да откачивай. Но вот – прорвалось и засвистело, будто проткнули тонкой проволочкой:

– Сползай, Серёжа, в подпол, проверь его!

И мальчик – как того и ждал – подрывается, за натёртое железное кольцо дыбит крышку.

– Де-да-а! – аукает. – Ты где тута, а?!

Сунуться в лаз ему страшно: он разом боится и крыс, и неизвестности, и старика на верёвке. А снизу ему надувает могильной тьмой и плесенью.

И в этой-то глубинной тишине, сквозь громкий, уже не таящийся плач старухи и квохтанье её ноздрей, под щебет маленького сердца, которое клюётся у Серёжки в груди, из-под пола отзывается тягуче и жалобно:

– Медицина беси-и-льна-а, смеё-ё-ё-ё-тся над бо-о-лью мое-е-ей!

На пол, как две рачьи клешни, выскребаются руки. Следом – голова с грязной паутинкой в волосах. А уж за ней и весь старик – на четвереньках, цепляясь за что ни попадя: флягу, табуретку, ножку стола, – и всё ради пущего утверждения себя на земле, под этим переменчивым небом и ненастным ликом старухи, которая быстро сохнущими глазами уставилась на старика, приставив ко рту сложенные щепоткой пальцы – знак её крайнего удивления и смятения.

– Ты чё это, Григорий Ильич? Ты когда это успе…

Она вскрикивает, колобком скатывается в подпол, едва не обрушив старика обратно, а вскоре высовывается – вернее, вспухает, как убежавшее тесто. Над собой, над своей непокрытой головой, над всей своей некорыстной жизнью Любовь Никитична потрясает порожней чекушкой, словно обращаясь к небесам, и рот её то выгубится змеиной пастью, то сгребётся в куриную гузку.

– Поконча-ал! Всю как есть поконча-а-ал! Припасала две штуки на Троицу, а он и одну, и другую поконча-а-ал!

…Потом они втроём сидят на западне. Старик со старухой плачут.

– Баушка-а?! Ишо педесят грамм – и мы в расчёте! – Старик, душевно шмыгая носом, ищет вспоможения.

– Я бы не пятьдесят грамм – я бы тебе глотку ненапивную заткнула!

– Чем её заткнёшь?

– Вон, взять полено…

Старик тактично отмалчивается.

– Не подашь, значит, с устатку? У тебя же есть в мучном амбаре…

– Подам, догоню и ещё поддам! – беззлобно, скорее с невольной усмешкой, ворчит старуха.

– Дай тебе, баушка, Бог здоровья! – В том смысле говорит, что пропади ты пропадом.

Рот у Серёжки пучится в зевоте, ведь старуха «лает», а дед Гриша не шибко-то лезет на рожон. И мальчику скучно. Он уже ищет забавы, ибо постоянно в нём одно – маленький круглый шрам – прививка от оспы: как будто прижали к плечу и немного погодя убрали монетку. Всё остальное у Серёжки в окончательном разброде: кончик языка, забываясь, лижет под носом, майка – навыворот, а шорты – на вырост и лишь благодаря резинке сторожат его мужские интересы.

Со всеми заодно подрожав плечами, он убегает домой – доброе дело он совершил, свёл старика со старухой, теперь самому бы улыбнулась удача. Ни старик, ни старуха, кажется, даже не поняли – был, нет ли рыжий мальчик, как, наверное, не сказали бы – жили они или ещё нет на белом свете?

– Впредь ещё одна такая попытка, Григорий Ильич, – и да-а-авай расходиться! – поддакивая сама себе, как о чём-то давно обдуманном говорит старуха. – Вбей себе это в шарабан!

– Как это?

– А так! Соберусь и уеду в город. Околевай тут один, пей да водись с шалашовками…

Ни капли не верит старик, но и словом не попрекнёт. Подъелдыкивает старуху, желая узнать, можно ли её ещё подъелдыкнуть:

– К Алёхе попросишься на постой? Или к Борису? У них квартиры большие, благоустроенные, на радиозаводе выслуженные…

– Этого не будет! Что я, просящая? Пенсию как-никак получаю.

– У тебя есть деньги. Ты с двух пенсий откладываешь себе на чёрный день: со своёй и с моёй…

– Свои ты все потаскал, забудь о них! А сколь есть, те мои! Лишь бы на мало-мальскую комнатушку хватило…

– Возьми под проценты! – советует старик, политически грамотный. – Сейчас дают…

– Я лучше полену возьму… – Поднявшись, старуха глядит в окно: солнце село, красная полоса над лесом, безлюдный двор. – Опять заморочи́ло! Теперь зарядит до морковинового заговенья…

– А-а. – Старик с подвывом зевает. И добавляет зловеще: – Поплывём нынче! Народится месяц в ненастье – поплывём. Как два пальца… Только за кусты цепляться будем!

– Завела-а пластинку! Чё ты каркаешь, ворона?

– А ты думала, так и будет стоять избёнка? Выйдет Лена-матушка из берегов – все твои кастрюли поплывут. Как в одна тыща девятьсот пятнадцатом.

– Ты жил, что ли, в пятнадцатом-то? Языком трёкаешь, как баба.

– Я не жил, врать не буду! Старики рассказывали. Как пошёл вал – вся деревня за осики убежала, на косогор… Даже частушка была. – Пошамкав губами, старик без выражения поёт:

Как в пятнадцатом году

Выдалась потопа,

Просидел бы на пече,

Если бы не ж…!

– Дурак! – поучительно замечает старуха.

– И нынче тоже будет – попомни моё слово.

– Много ты знаешь.

– Я всё знаю!

– Но-о, да куда там! Какой… учёный, на блохе заворочённый! Давно ли вешаться собирался?! Сел на лавку, нос опустил, как ведьма…

– Потеха! – Старик вежливо хихикает. Но на душе невесело. Как эта изба, отслоившая раннюю тень, какая-то тайная тоска омрачает его душу. И за окошком, в самом деле, сгущаются облака, однако вряд ли на дождь – на иное ненастье. Может быть, на его смерть.

И старик, совсем трезвый, улыбается одними глазами, тогда как лицо – бледное и пепельное:

– Нынче бы Мишке – сорок три! Столкнули бы лодку на воду, завели мотор – почти новый «Ветерок-12» пылится в амбаре! –