Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

– Налакались до поросячьего визга… – следуя за его мыслью, подсказывает старуха. Но и ей несладко, вздрагивает подбородок.

– Прямо налакались! – обижается старик, но спорить да успарять нет уже ни сил, ни желания. – Хоть бы уж избу рекой смыло…

– Хватит! – Старуха с маху задёргивает шторку, оборвав несколько канцелярских скрепок, приспособленных вместо крючков. – Ты, что ли, ни о чём путнем подумать не можешь?

– О чём это, интересно?

– Да хоть о чём! Мало ли разговоров…

– Умру скоро, вот и думаю, кому эта изба достанется, – злится старик. – Алкаши распилят! Они теперь всё в России пилят! И сына мне – жа-алко…

– А мне не жалко? – неожиданно тихо говорит старуха. – А всё ж таки я, Гриша, стараюсь. Вот и ты бы старался, думал о чём-нибудь… хорошем.

Старик часто смаргивает. Настропалённый старухой – думает о хорошем:

– Как тебя-то провожал?

Он молчит, возвращая в мыслях далёкое время. Крест – тень от кухонного окна – стоит у него в ногах. И старик ничему не даёт веры! Ничего как будто и не было. Один туман кругом, и в этом тумане синеет трупный лик сына, в котором он, Григорий Ильич, мог бы продлиться. А иного продленья нет ему. Все смертны. Всё – мрак, пыль, тленье.

– Ты на конном дворе работала… – вспоминает старик.

– Ну будто без тебя не знаю!

– В сорок восьмом две лошади сдохли – съели прелый овёс… Помнишь?

– Ты ворота-то заложил? Опять, наверное, стоят нарастопырку. Тёлка кренёвская зайдёт – все грядки кончит!

– Приезжали с города в кожанках, нюхтили тебя. Ты у Шишкиных на бане отсиживалась… Шишкины-то на Половинке жили, где щас Дуся-фермерша хозяйство разводит?

– Да вались ты от меня со своей Дусей! – уходя в сенцы от разговора, старуха отпинывает хриплую дверь, и уже справляет будничную работу, копая в сухом носу…

Вечер тих и ясен. Чернеет за свежей огородной пашней тайга. Молчит во дворе винт самолёта. Дорога через поле обсохла и дымится за лесовозом вертикальной пылью. Слышны голоса у реки, на первых зелёных полянках, и ещё за полночь отражается в кухонном окошке ртутное пятно костра. Его после школьного бала зажгли под угором счастливые выпускники. Пьют из склянки домашнее вино и с хохотом пускают над пламенем самолётики из тетрадных исписанных страниц. Пламя, как надрессированное, взвихряется пружиной и на глазах слизывает добычу красными языками. А те самолётики, что повыше, вспыхивают от искр и рыжими выглоданными дырами догорают во мгле.

Старик, отхлёбывая брусничный морс, стоит у окна, – босой, в чистом белом исподнем и с огромной, прощальной светлостью в душе. Двумя руками, как маленький, держит ковш. И мысли его погибают в огне заодно с самолётиками: «Помру, нет ли в этом году?»

Ночь тёплая и мягкая, как старухина пуховая шаль.

Из окна вынули четвертинку, а марлю ещё не натянули. С рассветом в избу летят комары, липнут к отпотевшему стеклу и гудят в кружке, в которой застыл фиолетовой плёнкой вчерашний чай.

27 марта, 12 октября 2012 г.

Живые листья

Книга миниатюр[2]Читатель милый, книгу эту

Я очень медленно писал, —

Так ствол выносит листья к свету,

Так образуется кристалл.

Увы, кристалл мой слаб и мутен,

Увы, листы мои горьки,

Увы, от истины, от сути

Мои догадки далеки.

Но я пытался жить для ближних,

И пусть вся жизнь моя – провал,

Я никогда на рынках книжных

Душой своей не торговал.

Алексей Решетов

Однако человек во все времена остаётся человеком, и потребность его в задушевной беседе никогда и никуда не исчезала и, надеюсь, не исчезнет. И пусть писатель – сам себе «поп и приход», но жажда исповеди <..> в наш суетный век томит его, заставляет искать новые пути к собеседнику. И не случайно в последнее время очень разные писатели начали общаться с читателем посредством коротких записей-миниатюр – таким образом можно скорее «настичь» бегущего, занятого работой, затурканного бытом современного человека.

Виктор Астафьев

Тайна неисповедимая

Не знаю, от чего больше пользы: от того ли, что пишу? Или от того, что иду по охотничьей лыжне, стряхивая посохом снег с молодых деревьев?

Ноша

После снегопада в лесу много лопнувших молодых деревьев. Это беда на них свалилась – снегом на голову, и однажды перевесила: сначала наклонила, согнув знаком вопроса, а потом сломала. В то же время большие деревья стоят, не шелохнутся, в сбитых набок белых папахах. Разве что какое-нибудь совсем старое, дуплистое хрястнет с типичным звуком раскалываемой лучины и обрушится поперёк лыжни…

И всех жаль: и молодых, и старых. Старых – потому, что жизнь прошла, как и твоя когда-нибудь пройдёт, и настала пора умирать. Но молодых-то, конечно, жальче всего, так что печально согласишься с мудрым азербайджанским поэтом Видади Молла Вели: «На жизнь имея столько прав – как тяжко умирать!»

А ещё, глядя на эти безвременно погибшие деревья, невольно подумаешь, что молодость и сила, какими бы непобедимыми ни казались, на поверку не всякий жгут перетрут, не всякую беду перебедуют, не любую юдоль одолеют. Так, может, не надо столь самонадеянно полагаться на них и перекладывать с больной головы на здоровую, говоря: «Молодые, двужильные! Это им – как слону дробина…»?

Ноша-то она, конечно, крестная и каждому, сказано, даётся по возможности. Да только старое дерево на молодое не обопрётся! И всё реже, Господи, мы превыше морока и зги, которые Ты ниспосылаешь нам за грехи наши, а люди, нерадивые чада Твои, своей безрассудной верой в нас лишь безмерно отягчают эту ношу.

«Когда не стало родины моей»

Пошёл в первый класс – как раз упразднили правило, и родину стали писать с маленькой буквы. Да и Родины – той, с большой буквы – не стало.

Осталась только в «Букваре» и прописных тетрадях. А вскоре её и оттуда – взашей…

И всё-таки мы успели поучиться по этим букварям! Всё же первые свои выводили по старым прописным, в которых есть красная строка и есть Родина – и она с большой буквы.

Dum scribo, spero

Однажды оговорился и вместо «Dum spiro, spero» («Пока дышу, надеюсь») употребил в известном латинском выражении глагол scribo (пишу).

Поначалу, как говорят, не придал значения. Но когда прочувствовал всю важность замены, смекнул, что она – неспроста