Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

Писатели

Великие – как деревья во бору: в бурю шумят, скрипят, качаются, соприкасаясь вершинами, часто – бодая друг друга, да так, что сучья летят… Но никогда не сплетаются и не захлёстываются!

А заурядные – как трава в лугу: ветер дунул – и полегли, и сплелись-спутались, и поди угадай, кто где по отдельности.

Корни

В буран упало дерево – наутро возле слома рыхлый иней:

корни ещё дышат.

Умер поэт – на сороковины несколько сотен просмотров в Сети:

стихи ещё дышат.

Разлетелись, как птицы в небе, – на Новый год эсэмэска:

любовь ещё дышит.

Поляна

Вот что: в детстве я ничем не отличался от других. Был даже поозорней. Подиковатей. Зачинщиком наших уличных дел. Но лет в тринадцать стал рифмовать – упоённо, беспамятно, как будто запел во мне весенний глухарь. И вскоре заметил, что вокруг всё больше света, словно я очутился на солнечной поляне. Только с годами всему нашлось простое объяснение: света стало больше не оттого, что в мире сделалось светлей, а потому, что пришла ко мне поэзия, – и все мои друзья расступились, как деревья в лесу, оставив меня один на один с этим светом.

Спичка

Я задержался в декабрьском лесу и, выйдя в приречный луг и уже некоторое время идя по нему, попал в метель, да такую, что стало белым-бело, а налетевшим снегом нахлестало по лицу, точно концом растрепавшегося полотенца.

Вот бы и повернуть, укрыться за деревьями. Но в этом чаду как было угадать, в какую сторону идти, где лес, да и прошёл я немало, а следы занесло…

Это было обиднее всего: человек ещё тут, на земле, ещё жив и даже идёт по заснеженному лугу на лыжах, а следов его уже нет! И никто не узнает, что в пути его подстерегла метель, что он шёл сквозь неё шаткий, как травинка, но непокорный, наклонясь вперёд и прикрыв глаза ладонью. А потом, в грустный миг какого-то незримого расставания с самим собой, когда всё делается единым, что жизнь, что смерть, вдруг остановился, запаниковал – и потерялся…

Но я-то не запаниковал, я-то не потерялся!

Я, как целинный первопроходец, ломил только вперёд, невзирая на то, что метель зализывает мои следы, словно показывая, сколь на самом деле мал человек и как недолговечна память о нём, о жизни его, полыхающей спичкой в горсти. И, наконец, был отблагодарён тем, что отволгла, стала мягкой, а там и закончилась метель, – и это значило, что не она меня, а я её пережил! Выглянуло солнце, и нашёлся потерявшийся лес, с мохнатыми лапами в раскидку побежал – зимний, серебряный! – навстречу, когда я покатился с косогора, под которым дымил всеми своими трубами посёлок и полоскался на ветру трёхцветный парус над крышей сельсовета. В посёлке мой дом, в доме – люди, которые меня ждут, и книги, что я пишу, а их, может быть, тоже кто-нибудь ждёт. И, стало быть, недаром я был в пути и не зря горела и горит спичка в руке Того, кому всё подвластно: и зажечь, и задуть в свой срок.

Пробка

Серый, уже январский день нового года. Небо – сплошная пелена цвета створоженного молока, и за этой пеленой – лимонная долька солнца.

Рядом с клубом змеится без ветра обрывок «дождя», торчат из сугроба картонные гильзы выстрелянных фейерверков, зияет зелёным глазом донце бутылки из-под шампанского.

Об эту пору пройди весь посёлок – на улицах ни души, как бывает в деревне ранним утром 1 января. Люди спят, «репетируя смерть», по словам поэта. В редких избах моргнёт в рассветных сумерках окно, запалится жёлтым заревом, а после знакомо, хрестоматийно скрипнет несмазанная дверь, распадётся с гулким стеклянным дзыком расколотое полено, первое в этом году. И вот уже воскурился дым – лёгкий, нежный, вроде лебяжьего пуха, а затем густой, смолистый, чернящий белый новогодний снег вокруг трубы вьющимся роем оседающей копоти…

В этих избах живут одинокие старики.

Они уже проснулись, затопили печи и сидят просто так, приоткрыв топку, слушают нарастающий шум огня, смотрят, как он – рыжий, кулакастый – бодается в тесной кирпичной клетке, всё равно что сама душа в теле на восходе жизни, которая была длинной, так что, казалось, не будет ей конца, да вот вся вышла. Это утро для них – обычное, будничное, потому что никакого праздника нет уже много лет, одно невесёлое ожидание новоселья, последнего на их веку. На сей счёт думано-передумано, так что и ожидание сделалось привычным и нисколько не пугает, и скажи этим старикам в следующую минуту собраться – только подпояшутся.

…Войдёшь в такую избу, обметя унты берёзовым голиком. Гаркнешь:

– Ты чё, пенсия?! В божью рань поднялся…

– Я всегда так встаю! – ответит радостно, как будто этого вопроса и ждал. – Это вы, молодые, дрыхните до обеда. А я раз-раз – и выспался…

И встрепенётся, воспрянет с подхвата и скорее прочапает к буфету, забрякает скользкой крышечкой фаянсовой конфетницы, не умея так сразу поддеть лоснящимися пальцами. Наконец, снимет. Наберёт, руководствуясь какими-то соображениями, и снова прочапает, подаст горстку задубелой карамели, которую, наверное, припасал для внуков ещё к летним каникулам, а внуки и носа не показали. И нужно обязательно взять! И развернуть, и сотворить хотя бы этот маленький праздник, чтобы старику не было потом так тошно в пустом доме с ощущением полной ненужности, столь знакомой тебе, коль скоро и ты со своими книгами живёшь на этой земле в ожидании, что однажды постучат, встанут на пороге, спросят, жив ли ты и здоров, а то ведь, может, и кости твои уже зарыли. А там, действительно, ничего кроме не надо – только подпоясаться…

– Ты-то хоть иногда проведывай, – ручкается напоследок, напоив чаем, выслушав деревенские новости и вволю наговорясь, высвободив душу от всего, что скопилось, навязло и которую неделю свербело в груди глухой пробкой. – А то копытья откину, никто и не чу́хнет! Буду лежать до весны, пока не запахну…

И кивнёшь, и пожмёшь холодную стариковскую руку, и пойдёшь, задевая косяки, лавку, вёдра, и заплачешь в промёрзших сенцах с одной-единственной светящейся стеклиной. И с той поры овладеет тобой такая невозможная печаль, что нигде, ни в чём и не с кем не найдёшь себе успокоения, и будешь, как чахоточный, выхаркивать свою боль в словах, пробку эту