Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

Свидетелем одного такого разговора стал сегодня в переполненном по случаю пятницы салоне пазика, который после длительной поломки вышел на маршрут, к общему ликованию пенсионеров, бюджетников и другого транспортно-зависимого люда.

Разговорились муж местной фермерши – он продал в городе творог и сливки и выехал обратно остограмленным – и охотник с верховий речки Королихи. Этот ещё утром тормознул автобус на трассе, на выходе из тайги, занёс «тозовку» и рюкзак, а с вечерним рейсом, прикупив продуктов, уже возвращался – была осень, вторую неделю лежал снег, самое промысловое время. Муж фермерши, отхлебнув из чекушки, по-свойски спрашивает у охотника, с которым они, судя по всему, знакомы:

– У тебя, говорят, сука́ потерялась?

– Убежа-ала… – затягивая на рюкзаке хлястик подгоночного ремня, невесело признаётся охотник. – Су́ка.

– Сука́ – если по правилам русского ударения, – возражает муж фермерши. – Су́кой она стала, когда убежала…

Все, понятно, так и прыснули! И сразу поехалось веселее, несмотря на давку, духоту, усталость от дня, проведённого в городе. И я, вытирая слёзы, набежавшие от смеха, подумал, что услышишь нечто подобное – и всё-всё простишь людям, а потом и смутишься – оттого, что ждал от них мелкую пакость, а они не только пакость не сделали, но и одарили несметным богатством, имя которому – язык. И ничего-то – земные, грешные – не попросили взамен. Да и что бы ты, интересно, мог им дать?

Аргументы и факты

Отступили холода, корову стали выгонять во двор. Но вот снова приморозило, корова осталась в стайке.

За завтраком трёхлетняя Вика спросила, почему ещё вчера Красуля паслась в загоне, а сегодня нет. Ей объяснили, что на улице мороз, корова может «простудиться», и у неё не будет молока.

Вика как будто согласилась, но увидела за окном пролетевшего воробья и воскликнула, возмущённо показывая ему вослед ложкой с остатками манной каши:

– Так птички-то летают!

Весна жизни

Последняя неделя особенно тёплая, солнечная, с капелью. И уже нет испарения от проталин, от подсыхающих тротуаров, крыш и поленниц: весна наладила дыхание, дышит легко и чисто.

Снег тает медленно, как сахар в кружке с остывшим чаем. Это не оттого, что солнце греет лениво, – светило не сходит со своей вышки до ночи и даже мартовские дымные облака ему не завеса, – а потому, что сугробы глубоки, гусеничный трактор, таскающий через реку лесины, зарезается едва не по радиатор.

Открыты двери стаек, но из них уже не идёт пар: на улице тепло, как в стайке. Можно читать, выставив кресло на крыльцо. Вчера я даже вынес столик и стул и сидел на пригреве.

Таять начинает ближе к десяти. Сорвётся с крыши отлитая дробина и, промелькнув мимо окна, тюкнется в глубокую, до земли, лунку в сугробе, проклёванную за минувшие дни. А к обеду закапает вовсю! И шумные восьмиклассницы идут из школы с непокрытыми головами, а из жёлоба, как из раскупоренной бутылки шампанское, хлещет на тротуар, на склонённые ветки черёмухи, на страницы блокнота.

И так до поздней ночи! Но и тогда сквозь раскрытую форточку нет-нет, а заслышится, как прошила влажный снег последняя в этот день капля.

Утро встречает новой капелью. Она ещё звонче, веселее, и не отливает дробинки, а строчит быстрой многоножкой. «Тиу! Тиу! Тиу!» – в оцинкованную ванну, на дне которой серая пыль крыш, сухих дорог, прошлогоднего лета и вообще чего-то такого, что было, чудится, давным-давно, ещё до твоего появления на свете, и оттого есть своя трогательность в каком-нибудь истлевшем листике или пучке голубиного пуха. И вдруг привидится, что тебе снова семнадцать, и что не весенняя капелька струится по скату, змеясь и сверкая, а твоя вчерашняя подружка, подобрав подол, с голыми коленками сбегает к тебе по университетским ступенькам, и впереди у вас тёплая июньская ночь после экзамена…

Благословенное моё, когда корова с раннего утра в загоне, куры к обеду выскакивают из кутуха на свежий снег, громко кричат и скребут ярко-чёрную золу, а кот всю ночь сидит на заборе и морочит голову соседской кошке!

Ничего не пишу, слоняюсь по ограде да подмечаю, что делается в мире. Нынче я не разбрасываюсь на пометки вдоль тетрадных полей, всё храню в себе. Пусть, как в сточной ванне летошняя пыль, отстаиваются ощущения и воспоминания жизни. Настанет час, когда исподволь придёт вдохновение и всё, что бережно копил, плеснёт за край и польётся с брызгами: «Дзынь! Дзынь! Дзынь!» – прямо на страницу по жёлобу карандаша. И, может, лязгнет шпингалет калитки, и войдёт она, и окликнет по имени. И будешь рад, счастливчик, целовать её босые ступни, которыми она шла к тебе по льду, по уголёчку, по шаткому мосточку…

Это и будет моей весной, весной творчества, весной жизни.

Пустота

Снег с ночи, ветер и воскресная пустота в посёлке. Лишь одинокий рыбак с утра сидит на льду, глядит в лунку – и что-то там видит?

Несколько раз выходил на угор, хлопая калиткой на пружине, – сидит, как привязанный, соорудив со стороны ветра и снега защиту из кольев и брезента. Ни снега, ни ветра в этом затишке. Иногда, впрочем, – дымок от старенького бензинового примуса. Вот и всё, чем жив человек…

Наверное, что бы ему ни виделось в лунке, он счастлив в своей пустоте! Так счастливы все мы – сначала в утробе, затем в детской кроватке или пионерской палатке: оттого, что мир огромен и всё ещё впереди, надо лишь прогрызть этот кокон. Как счастливы потом, жизнь спустя, когда всё, что было можно, выполнено, а дней осталось ровно столько, что ни доделать, ни, тем более, начать заново, только сидеть и ждать. И чувствовать, как снова обрастаешь коконом, возвращаясь в себя, прежнего, и уже навсегда.

Боль негасимая

Вышел в первых рассветных сумерках – сработала сигнализация, словно юлюлюкнула ночная птица. Это сосед тоже вышел за ограду, пнул колесо, проверяя давление, взял из машины сигареты, покурил и ушёл, оббив на крыльце снег с башмаков. И снова тихо. Слышно, как над ельником летит ворон, с юключным свистом взмахивая крыльями. Шелестит на ветру плёночка от сигаретной пачки, и оттого ли, что грядёт минута расставания, цвет небес глуше, а боль негасимей…

– Снег навалил, – придя домой, сказал, наверное, сосед и обвёл жену холодными руками. И та вздрогнула во сне, как молодая.

…От ветра мягко и легко в посёлке. Макушки тополей –