Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

инвентарём, как многофункциональная бригада узбеков, – и тотчас разнюхал, что пробки не скручены, потому что он труженик пера и подмечает детали. Он жадно схватил их, эти детали, спрятал за пазуху и улетел на сверхскоростной пластмассовой метле, а затем поглядывал в щёлку: не засёк ли кто, не упал ли на хвост?..

Пожалуй, этот случай – единственный, когда писательство хоть чем-то да помогло.

Первый сок

Ходили с Таюром в лес. Поставили банки под берёзы, погуляли вдоль бурлящей весенней Казарихи, да и повернули домой…

Как-то прозаично всё вышло, имею в виду начало этого песенного берёзового сезона, которого я столько ждал! Может быть, потому так произошло, что хотя сок и заиграл, а вот во мне ещё не началось движение, не проткнулось, не закапало на сломе, отчего радость оказалась неполной, омрачённой.

Но в лесу было жарко и сухо. Квохтали и булькали тетерева. Летали бабочки, ничуть не отличаясь от несомой ветром золотистой сосновой чешуи. А в молодом осиннике, в ворохе прошлогодних листьев, точился ручеёк – ещё шепелявый, беззубый, не отладивший речь. И когда я взошёл на пригорок и оглянулся, увидев сквозь деревья красную жестяную крышу Хорунжих и косой остров мглистого весеннего березняка за огородами, неожиданно, как слёзы на глаза, навернулись строчки:

У развалины старой ольхи

Хорошо в небеса заглядеться,

Написать о России стихи,

Как спасибо от чистого сердца…

И это было начало, пробное движение. Первые капли на сломе.

Остановиться и успеть

От ветра стукает в сточную ёмкость молоток без рукояти, подвязанный к водосточному жёлобу куском электропровода, по которому катятся и катятся капли дождя. Он пошёл с ночи, ёмкость полна – прозрачной, стеклянной. Царапает о дно эмалированный ковшик, всколыхнув квёлые ягоды рябины и листья, ещё в сентябре, в пору листопада, закупорившие жёлоб, а нынешней весной проткнутые зарокотавшим потоком. Ватно отлепляясь от припотевшего войлока, зевает банная дверь, надышав запахами мыла и берёзового веника, прислонённого в уголочке, – корешком, как и положено, книзу, а золотой, пожухшей гривой – кверху. Звякают дужки вёдер, поставленных на лавку, сокращающимися кольцами сходится в центре ведра раскаченная вода. Тявкают, набираемые в охапку, поленья, лопается под топором липучая лучина. Красной бабочкой оживает в печи огонь, сев на лоскуток берёсты, складывает-раскладывает крылья. И вот уже летит золисто-белым дымом в небо, где по-весеннему курлычут вороны, яркие, как чернильные брызги. Минута, другая, третья. А там и ранний вечер, в синих сумерках – почта, школа, сквозной осинник за котельной. В трубе реактивно гудит, баня нагревается, можно идти собирать бельё и наводить брусничный морс. Но всё сидишь на корточках возле печки, плюёшь на горячее железо и следишь, как молочной пенкой вскипает и высыхает слюна. И думаешь об одном: как мало человеку надо! Худо ли, бедно ли проходят годы, но хочется ещё пожить, вообще как-нибудь, словом или делом, духом или телом, но поприсутствовать в этом мире. Ведь в нём так хорошо вставать с рассветом, выходить на крыльцо, клацнув дверной защёлкой, стоять на ветру или носить из пузатой ванны ночной дождь, а по субботам колоть дрова, топить баню – и радоваться этому маленькому счастью. Надо бы только уметь забыть себя, стать внимательным, добрым, чутким, не лезть без дела на рожон, любить и прощать, а уходя навсегда, однажды оглянуться, посмотреть на оставляемые деревья, избы, лица и успеть понять простые вещи.

Один апрельский день

Очень быстро в апреле плывут облака. Едва выхватишь фотообъективом какое-нибудь одно, как оно уже за лесом! И потому, наверное, сильнее желание описать, какие они – апрельские облака, как много в них огня и света, и сколь невыразимо стелются кучевой зыбью над деревенским выгоном, а чья-нибудь отощавшая за зиму корова стоит, как тысячу лет назад, против солнца и – синие, фосфоресцирующие! – облака отражаются в её влажных глазах цвета застывающего студня.

И ты стоишь неподалёку, подняв к небу лицо, и тоже пялишь бельма. И нет конца восхищению: древний тёмный ельник… мокрые разводы под рыхлым снегом… толстый бледно-голубой лёд в старице Казарихи… струя её цементного цвета… а по берегам белые, насквозь светящиеся вербы, девичьи рдеют пунцовыми молодыми веточками на фоне обсохших косогоров с зевластыми вымоинами под крутым обрывом… И над всем этим – и над тобой, замершим с кепкой в руке на краю, – вечное движение облаков!

И комок не комок, кадык не кадык, но сердце подступает к горлу. Да вот беда: нет у тебя ни слов, ни красок животворить этот апрельский день с облаками. Разве что полоснуть по жилам, смешать кровь и чернила, натрусить дымного пороха и поджечь, подживляя прутиком, чтоб шибче горело.

И неизвестно, что там в этот момент делается в твоих глазах, но на душе тогда свежо и ветрено, и пахнет глиной, отволгшей ольхой и дымом.

И сам собой вспоминается из детства такой же апрельский день, когда после субботней стирки мама опростала с крыльца полнёхонькую шайку. А ты гулял по двору в резиновых сапожках, но ахнул и остолбенел, с восторгом наблюдая, как окружает молочно-сизая пена, искрясь фиолетовыми плёночками и золотом надувающихся пузырей. И течёт дальше, прожигая снег, обнажая щепки от дров и сосновые коринки. И коринки на глазах делаются тёмно-красными, контрастными на общем пейзаже, но от этого лишь родней, несравненней, словно не дворовый сор вынесло из-под снега, а из тебя вымыло что-то самое сокровенное, душу саму, и она, как это апрельское облако, вознеслась над тобой и навсегда очаровала.

И вот сколько лет миновало с тех давних сказочных пор, а ты всё так же стоишь и боишься очнуться от этого чуда.

Шишки

День в конце апреля: синий, солнечный, плюс 10 в тени. Сухой ровный жар в сосновом лесу – от веток, от стволов, от хвойной подстилки с её плотным смолистым запахом. В нём едва уловимо едкое вкрапление тлена: это источает углекислый газ белёсая от гнили ветровальная осина. Жар не знойный летний, но выстывший – как ранней осенью или в бане поутру. Точнее, не настоявшийся. Не набравший необходимой крепости, духана, полымя от солнца. Оно катится над лесом циркулярным диском, щерясь зубчиками лучей. Хвоя сосен то ярко-зелёная, то золотистая – смотря по тому, где теперь солнце. Свет под деревьями – мягкими полукружьями, кружевами с оборками – короткими, цвета луковой шелухи, с солнечной стороны стволов и длинными затемнёнными – с затенённой.

И