Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

всюду вкрадчивый шум, будто на каждом дереве сидит белка и лузгает семечки! Именно семечки, от вскалывания орехов звук резче и громче. Это поспевают сосновые шишки и, раскрываясь с типичным шелушащимся выдохом, мечут семена – тончайшие светло-жёлтые плёночки. Они кружат в воздухе – мельчайшие, многие. Невесомые, как посёкшаяся ресница. И земля благодатно принимает их в потаённые лона. И ступаешь осторожно, скорее перенося тяжесть тела, словно и от себя добиваясь невесомости, как если бы и впрямь мог растоптать ещё не рождённые, но уже понесённые жизни.

«Льётся шёпот», – сказал бы, по всей видимости, Пришвин. А подует ветер – слышно, как царапаются на редких осинах жухлые осенние листья. В сентябре их обдало морозом и снегом, и они до сей поры не облетели, колеблются, как рыбацкие блёсенки. И два этих звука – шёпот семян и колебанье листьев – наслаиваются, не смешиваясь, как смешиваются холодная и горячая вода в кране, а длясь парно, двумя спетыми голосами, идут рука об руку, точно жизнь и смерть. И от этого нечаянного сравнения не грустно. Наверное, потому, что семян всё же льётся больше, чем висит мёртвых листьев на осинах, и этот шёпот, уходя, не уходит совсем, но затаивается, прорастая клейкой чешуйкой в земле или вот этой миниатюрой на странице моего блокнота.

Контраст

Бывает весной, спустя неделю-другую после того, как снег сойдёт. Выйдешь в погожий солнечный день из дому, и голове без шапки – тепло, а от земли – ещё мёрзлой, с синими звёздочками льда под прелыми листьями в лесу – тянет холодом, пробирая даже сквозь утолщённую подошву резиновых сапог в их северном исполнении. Впечатление, что в реку забрёл до подмышек, видны голова и плечи, идёшь на цыпочках, и чем дальше от берега, тем сильнее течение, ближе ко рту вода, и вот-вот снимет, подхватит, и поплывёшь быстрыми саженями. Но пройдёт ещё неделя, перепадут первые дожди, оттает земля и заиграет сок в берёзах – и уже обратное чувство: как будто накупался и шаг за шагом, как входил в воду, теперь выходишь из неё – по пояс, по колена, а там и встал по щиколотки на мелководье. Примерно к середине мая и этого ощущения нет, и почти не чувствуется контраст, когда голове – хорошо, а до шеи – зябко, и либо одинаково холодно, если пасмурный ветреный день, либо равномерно тепло, когда светит солнце и вьются бабочки над лесной поляной. А до тех пор идёшь, как по границе ножа и ножен, жизни и смерти, и ещё далека твоя межень, и не вошёл даже по пояс, ещё не сняло, не подхватило.

«А весною ужас будет полный…»

Поднималась и шла, как несметная сила. Стремительная и полноводная, наполняла берега по самую кромку. Выползала на угор, заливала луговые низины. По рытвине на Затоне двигалась в сторону деревенского кладбища. Плыли деревья, доски, брёвна, теплицы с дачных садоводств. Деревенская пацанва, мы ловили рыбу в устье Казарихи, отчеркнувшей Казарки от Подымахино. Свежесрубленные сосновые удилища, ещё смолистые, прилипали к рукам. Дядя Вася Саманчук ехал на красных «жигулях» шестой модели. Притормозив, отворял дверцу и пугал, весело скаля железные зубы:

– Ну всё, хлопцы, хана вашей рыбалке! Скоро гробы поплывут…

И мы, забыв о поплавках из пробок от винных бутылок, с ужасом глазели на мутную воду, и потом, вечером, вернувшись с рыбалки, без конца бегали на угор, сидели в сумерках у реки, как на берегу мифологической Леты, и ждали, а ночью ворочались в своих беспокойных снах и размётывали одеяла…

Назавтра шли в школу, поднявшуюся в два этажа над Леной. На переменах выходили за калитку, смотрели на огромный кипучий простор. Шапки пены завихрялись на течении, и мы кидали в эту пену камни, совали палки, а между делом передавали дяди-Васины вещие слова. И вскоре не мы одни, а вся школа выходила на угор и ждала. А на уроке учительница, встав с книжкой у окна, за которым ярилась вода, грозя подмыть и уронить школу, как нарочно читала тихим голосом:

Я умру в крещенские морозы,

Я умру, когда трещат берёзы.

А весною ужас будет полный:

На погост речные хлынут волны!

Из моей затопленной могилы

Гроб всплывёт, забытый и унылый,

Разобьётся с треском, и в потёмки

Уплывут ужасные обломки…

Всё это, все эти вещи, слова, чувства смешивались, наплывали друг на друга, как весенние льдины, и сочетались, словно в калейдоскопе, рождая причудливую картинку. На ней и спустя годы всё как прежде: течёт река, рыбачат ребятишки, дядя Вася пылит на своей допотопной «жиге». И школа из белого кирпича стоит на угоре, высясь молча и свято над скорбным захолустьем наших мест, постаревшая учительница читает у окна, а человек с залысиной, скрестив руки на груди, внимательно смотрит на меня с выцветшего газетного портрета, по-деревенски наклеенного на кусок фанеры.

Суд

Каждую весну дорогу между Казарками и Подымахино завоёвывает проснувшаяся Лена, и подымахинцы оказываются отрезанными от посёлка, где сельсовет, школа, почта, медпункт и магазины. Работает лодочная переправа. Но грянь что-нибудь серьёзное, вспыхни, не дай бог, пожар – машина не проедет, нужно мчать в объезд по трассе. Главное, будь дорога выше на полметра, её бы не заливало, по крайности, не каждую весну, а если и заливало, то не так глубоко, проходимо для транспорта. Проблему пытались решить. Пригнали экскаватор, самосвал, бульдозер. Нарыли гравия на берегу. Отсыпали. Разровняли. Вышло высоко, хорошо. И жители порадовались: теперь-то весенней блокаде не бывать! Но подоспел ответственный. Походил, померил рулеткой – и махнул бульдозеристу: что-то там не сошлось с бумагой…

Было это в семидесятые годы прошлого века, а память об этом случае по сей день жива в народе:

– Заявился причиндал с портфельчиком, заставил срыть дорогу!

И это тот самый народный суд, чьё решение не подлежит обжалованию, сколько бы воды ни утекло, и от клейма его, под какой ушат ни становись, до бела не отмыться.

У вечной реки

1

– …Тама-ка эту самоходку не видать?

– Бабку Веру-то?

– Но-о!

– На почту пошла…

– От египетская туристка!

Сам сидит: чуб задран, вид варначий, в зубах – самодельный мундштук из приплюснутой алюминиевой трубочки. Брюки заправлены в носки! Глаза – ласковы и голубы. Смотрят на вспученную щелястую Лену и слезятся без ветра. Губы – как лёд на реке – иссиня. Не иначе