Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

Бродил из угла в угол – сонный, взъерошенный, с подёрнутыми плёнкой творожно-голубыми глазами, в одном из которых мертвенно мерцал хрусталик. А когда я набрал нужные цифры и мобильник зазвонил в оттопыренной книжке, очевидно, ещё с вечера сунутый туда вместо закладки, – обрадовался, а затем сконфузился, сел на краешек. И вдруг стал такой трогательный, виноватый, с подростковыми тонкими руками…

– Да мне только время посмотреть, число и год…

На лесном кордоне, куда повезли в качестве завершения культурной программы, всё спрашивал удочку. Хорохорился, порываясь вверх по Ишидею «за хайрюзами». А когда объяснили, где взять, неопределённо кивнул – и снова засел за свою книжку. Так просидел весь день, удобно расположась на лавке перед входом в егерскую избушку. Наклоняя книгу по мере того, как солнце двигалось над седыми от снега Восточными Саянами.

– Поехали? Всё взяли?! – хлопотал наутро, когда уезжали следить кабанов и проверять железные клетки-ловушки, поставленные на медведей. А сам остался, сославшись на нездоровье.

Вечером, едва показались из тайги на крытом ГАЗ-66 и двух заляпанных грязью квадроциклах, ревевших чисто и турбинно, уже встречал на дороге.

– Пр-р-ри-ве-е-т! Я вас заждался! – И гордился, пробуя поймать за языки ласкавшихся радостных лаек: – А я сегодня до моста прогулялся…

Накануне отъезда стоял у реки, подперев себя тростью. Смотрел, как бежит и никогда не кончается. Снова спросил про удочку. И кто-то из пожилых охотников, бывших на кордоне, сказал:

– Вот так, наверное, каждый раз мысленно прощается и не знает, увидит ли когда-нибудь ещё.

Паутинка

Лило всю ночь, не стихая, канавы наполнило до краёв – красной, густой, как отворённая кровь. Наутро хорошо пахло настоявшейся сыростью, опавшими листьями, грибами, бунинскими стихами из журнала «Нива» за 1889 год. В лесу почти осенний холодок. Светится дождевая капелька в паутине, и сама она – обвисшая, волглая – светится. И нечаянно аукается из детства, что порвать паутину – к смерти…

И когда возвращался под вечер с одной-единственной лиловой волнушкой на дне ведра, с тропинки порскнула на лиственницу пепельная, с огнистым хвостом белка. Зацокала, уставясь. Повиляла задком, похлопала в лапки, не то подначивая, не то приветствуя. Поиграла хвостиком, пригнув к спине и водя туда-сюда, будто шаркаясь банной вехоткой. А затем взвилась, как по винтовой лестнице, бросила сверху пустой шишкой! Словом, как в юности моей, когда в эту пору белки прибегали в посёлок, забирались в палисадники, будили – собак. И стихи:

Где чуфыкал косач, так кудахчут,

стуча друг о друга, осины

И красные листья над жёлтыми травами

огненным пухом несёт суховей.

Они бы, пожалуй, накрыли – как облаком рваным! —

и синь, и Сибирь, и Россию,

Промчав над страной в Берендеево царство

за тысячи вёрст

и десяток солёных и пресных морей…

Памятно всё. Всё больно. Всё остро. Обо всё режешься – босой об осоку. И нипочём не заворотить время, которое уходит, как не умолить никакой мольбой Того главного, кто крутит-наматывает на палец небесную паутинку. И всё ближе перст Господень, вот-вот порвётся заветная ниточка. И жизнь моя, дождевая капелька, упадёт и высохнет на лету, словно и не было её.

Бабочка дрожит

Пробрасывает игольчатым дождём. Это ещё не снег, но уже и не дождь, да и осень, если разобраться, – уже не лето, но ещё не зима, а жизнь, как сказал кто-то из великих, есть коротание срока от рождения до смерти. И как счастья на земле не бывает много, так и солнце теперь лишь изредка мелькнёт из-за туч. Но чаще – тучи без солнца, а дни – с ветром, надувающим лес в сопках и флаг над крышей сельсовета. В палисаднике валятся и валятся листья, словно клочья шерсти с больной собаки. И журавли летят на юг. Пока не плачут – не прохлестало снегом, ещё есть время и спеть, и улететь.

Но чёрная, с изумрудными глазами бабочка мёрзнет уже и при солнце, не может поднять бархатных крыльев и дрожит, сидя на камне у воды. Никогда бы не подумал, что бескровное насекомое способно дрожать, что оно, как и мы, «кожей» чувствует холод! Только когда принял крохотку в ладонь, бабочка отогрелась. Раз-другой сложилась и разложилась крыльями, будто маленькая праздничная открытка. И упорхнула, ничего не оставив на память, кроме этой миниатюры и той невыразимой, пьющей душу печали, какая овладевает нами, когда провожаем навсегда, а сами остаёмся, зная, что уже не будет встречи – в этой жизни, на этой земле, под этим то ясным, то ненастным небом, под которым стоишь сейчас смиренней былинки, как, наверное, будешь стоять в конце, на пороге вечной разлуки, уходя сам и помня о тех дорогих, любимых, кто станет провожать, ни в чём не находя себе утешения.

Живые листья

В ветреный золотой день шёл краем осинового перелеска, подняв ружьё в ожидании, когда взорвётся с суматошным треском и кудахтаньем обретающийся тут с лета тетеревиный выводок. Но вот опустил ствол и замер. Дело в том, что с новым порывом ветра с осины, несколько подавшейся в поле из ряда других, посыпались листья. Часть, как и должно быть, упала на землю, покрывая изножье осинника ковром не ковром, дорожкой не дорожкой, но цветастой черепицей. Остальные, трепеща и играя, устремились над полем так далеко, что вскоре скрылись из глаз, а я всё стоял и не мог понять, как это произошло. И лишь когда осторожно, всё равно что к притаившейся тетёрке, подкрался к заинтересовавшей меня осине на расстояние, достаточное для того, чтобы стала видна каждая веточка, разгадал эту маленькую тайну. Оказывается, кочующие на юг луговые коньки облепляли дерево, а в урочный миг, когда задувал ветер, отрывались вместе с листвой, скорее всего, принимая её за кого-то из своей стаи, и летели дальше живыми листьями.

Больше, чем глаза

Волнушек в этом году – шиш с маслом. Маслята отошли во время сенокоса, когда не до грибов, сено бы скосить-скопнить да вывезти посуху. Сентябрьские – водянисты от дождей и как следствие червивы. Посмотреть со стороны: мочало да мочало, точнее, поролоновая губка – в таких же норках-порах, а сжать в кулаке – мерзкая слизь. И тётя Дуся-фермерша, взгромоздя в автобус поклажу с творогом, молоком и сметаной, говорит, обмахивая лицо тремя сложенными в веерок пятидесятирублёвыми бумажками:

– Летом ведро воды с ложку, осенью ложка воды с ведро!

Одна забава: несколько