Имитация - Елена Эдуардовна Бодрова

Послышался едва различимый щелчок дверного замка – дядя Костя ушел.

И даже после этого мама не зашла ко мне. Я так и сидел на кровати с погибшим телефоном в руках.

«16:44. Папа». Я думал, это Даша звонила… Что было бы, если бы я ответил? Если бы посмотрел на дисплей: «Вызывает Папа»? Чей голос услышал бы? Неужели его? Что, если он жив?

– Сидишь в темноте, – услышал я мамин расстроенный голос. Но свет она не включила. Тихо зашла и села рядом со мной. – Вики еще нет дома. Полночь. Опять где-то мотается.

Какие убогие фразы, какая ненужная информация. Явно ведь не за этим пришла.

– Что случилось, Илюша? Костя рассказал…

– Костя? – ощетинился я.

– Дядя Костя рассказал, – поправилась мама, – что ты приходил на фабрику.

– Он явился сюда, чтобы сказать об этом?

– Что случилось, Илюша?

– Ничего.

– Зачем тебе папин телефон? Разве ты не помнишь, что телефон был при нем… и мы звонили, звонили раз сто, и полиция пыталась вычислить его местонахождение по телефону. Ты, наверное, не помнишь. Тебе было десять лет.

– Он позвонил мне.

– Что? Когда?

– Сегодня.

– Покажи. – Мама выхватила у меня телефон.

– Сломан.

– Как же так?.. Илюша, тебе нужен новый телефон… – жалко пробормотала мама.

Новый телефон? Серьезно? Я сказал ей, что папа звонил мне! Папа, который пропал девять лет назад. А она про новый телефон. Как в плохом анекдоте.

– Мама, он звонил мне.

– Может, это ошибка? Бывает, что высвечивается не то имя…

– Мама! Ошибка?! А что, если он жив?!

– Я просто не хочу, чтобы ты понадеялся, а потом…

– А я хочу, чтобы он был жив! – Мой голос сорвался, я замолк. Хорошо, что свет не включен. У меня свело челюсть, а по щеке стекла слеза. Не помню, когда я плакал в последний раз. Хотя нет, помню. Мне было восемь. Я исчез в зеркальном лабиринте.

Мама положила руку мне на плечо – не сжала, а просто положила, словно боялась, что я вскочу, убегу или еще что-нибудь выкину, если она надавит на меня хоть чуть-чуть, пусть даже весом своей руки.

Так мы просидели с полчаса. Или дольше. Я сжимал телефон, пытался сосредоточиться на единственной мысли – починить его и посмотреть, кто звонил. Вдруг показалось? Отгонял другие мысли. О том, например, что папа может быть жив. Не хотел больше верить. Поверю только, когда увижу его. Не надпись «Непринятый вызов: Папа», не дурацкие загадки в конфетах. Его самого.

Заговорщически щелкнул замок: вернулась Вика. Мама услышала, но не поднялась, осталась со мной. Мы сидели бок о бок и молчали, а Вика, наверное, радовалась, что удалось избежать скандала из-за позднего возвращения. Подумала, мы уже спим.

* * *

– Вчера что-то сочинил. Покажу Юрию Васильевичу, вдруг одобрит.

Я кивнул. Ночью почти не спал и теперь туго соображал. Мама уложила меня, как маленького, и еще долго сидела на краешке кровати, пока я не уснул.

– Знаешь, как сочинял? Просто наигрывал на инструменте, пока не понравилась мелодия. Тоже так попробуй. Тему-то уже надо сдать, Юрий Васильевич говорил. Уже почти все сдали – все, кроме Веры и тебя.

В висок ударила острая боль, как будто я приложился об угол стола.

– Как-то ты не очень выглядишь, – заметил Гена.

– Нормально. Не выспался. И сломал телефон к тому же. – Я достал из кармана и показал Гене. – Не знаешь, где можно быстро отремонтировать?

Он взял телефон в руки, покрутил.

– А что с ним не так? Повреждений вроде нет.

– В лужу уронил.

– Знаю сервис недалеко от моего дома.

– А поближе?

– Поближе не знаю.

– Ладно.

Мы как раз добрались до кабинета полифонии, навстречу нам открылась дверь, и из нее кто-то выскочил и угодил прямо в меня. Девушка ткнулась мне в плечо щекой и ойкнула.

– Извини, – сказал я и увидел, что это Валерия.

– Ничего, это я не смотрю, куда бегу. – Она улыбнулась, узнав меня. – Привет. И не забудь про завтра.

– Не забуду, – сказал я и, глядя, как она мне улыбается, а потом как уходит, попытался вспомнить, что именно я должен не забыть про завтра.

– Завтра? – У Гены глаза на лоб полезли. – С Лерой?

– Да тихо ты, – шикнул на него, потому как мы уже зашли в кабинет, а он орет ее имя во всеуслышание.

Мы расположились за своей партой, и Гена принялся корчить мне многозначительные рожи и шептать:

– Завтра? Свидание с Лерой?

– Нет. Просто в этом семестре нас поставили вместе по классу ансамбля.

– Это все равно что свидание. Вдвоем, под романтичную музыку. Что играете?

– Рахманинова.

– Вот… все правильно: вдвоем под романтичную музыку.

– Не мог бы ты помолчать? Ты громко шепчешь. – Я попытался осадить Гену. Голова болела все сильнее. – Про интермедию лучше расскажи.

– А что про нее рассказывать? Ее показывать надо.

– Вот и сыграешь сейчас, когда Юрий Васильевич придет.

В ту же секунду преподаватель вошел в класс, как по заказу.

– Здравствуйте, ребята, – сказал нам.

Мы поздоровались в ответ, а Гена действительно поднял руку и попросился сыграть начало своей фуги.

Играл он сбивчиво, а Юрий Васильевич стоял сзади и смотрел через Генино плечо в ноты. Понять что-то из его игры можно было, только обладая очень хорошим воображением. И Юрий Васильевич понял. Когда Гена доиграл, он сказал:

– Хорошо, Геннадий. Сократи интермедию вдвое, и будет совсем отлично. В самом начале фуги такая длинная интермедия ни к чему. Вот в разработочном разделе очень даже хорошо будет слушаться большая интермедия.

Гена ничего не ответил, ссутулился, забрал свои ноты и вернулся на место.

– Не расстраивайся, тебя же похвалили, – сказал я ему. Гена насупился и молчал.

– А тем, кто еще не сочинил тему для фуги, хочу напомнить, что экзамен всего через три месяца.

– Четыре… – прошептал кто-то. Скорее всего, Вера: у нее тоже тема не написана.

Юрий Васильевич посмотрел на Веру.

– Если не получается сочинить, всегда можно обратиться к народной музыке. Как говорил Михаил Иванович Глинка, «создает музыку народ, а мы, художники, ее только аранжируем».

– А можно прям любую песню взять и сделать из нее фугу? – заинтересовалась Вера.

– Не любую, а только ту, которая ляжет на полифоническую ткань. Старайтесь не брать слишком длинную тему, будет сложно с ней работать. Не более двух тактов. Народные песни – поистине кладезь музыкального материала, – сказал Юрий Васильевич и выразительно посмотрел на меня. Зачем? Не собираюсь я писать фугу на народную тему. Как будто я не в состоянии сочинить собственную!

– Народная музыка – это естественный отбор в действии, – сказал я неожиданно для себя. Все