Девочки - Анжелика Николаевна Королёва

Так она уверенно, громко это делала, что казалось, лес затих и стал её слушать. А она всё пела и пела и немного жалела, что не помнит полностью такой красивой и знакомой ей с детства песни. Но сейчас ей хотелось слышать эти слова больше всего на свете. Как же легко становилось! Решила она, что дома найдет слова, перепишет и споет целиком.

Верка уже снова шла и поняла, что подошла к кладбищу. Решила, что пойдет к могилке любимой бабушки Жени. Она её любила – та не кричала на Верку, пекла оладушки по утрам, возилась с ней, играла, прятала её у себя дома, когда отец с матерью ругались. Баба Женя была маминой мамой, но мать почему-то не давала им встречаться. И однажды даже выпорола маленькую Верку, сильно накричав и поставив в угол, когда та, тайком от матери, сбежала к бабушке.

* * *

«Ну, здравствуй, баба Женя, милая моя, любимая бабуля. Мало я с тобой говорила и тебя мало слушала, да и теперь… разве что вот ты можешь меня выслушать… Всё не так как-то, бабуля… Я ж могла столько сделать, выучиться, детей родить. Сейчас бы вот уже они росли, я бы им по утрам кашу варила, играла бы с ними, пела колыбельные… я… я»… И она заревела навзрыд.

Когда выплакалась, подошла к памятнику на могилке бабушки, поцеловала её фотографию, погладила холодный камень, присела рядом на скамейку, которую почти сразу после похорон заботливо смастерил Веркин отец. Господи, и что теперь? Куда идти? Не оставаться же здесь. А как дальше жить, как с этим всем дальше жить? Пить опять?

Ведь она хороший человек. И односельчане её – хорошие люди. Живут же здесь и ничего. Кто там говорил из великих: «От себя не уйдешь»? И, правда, сколько ни езди, ты везде такой же, как сейчас. Может быть, она просто что-то не то делает? Не умеет радоваться тому, что есть, ценить это. Неужели обязательно нужно уезжать куда-то? Но ей, как и Григорьевне, хотелось бы мир посмотреть, других людей увидеть.

Ну, не сумела она получить должного образования, так что же – братья, сестры подрастали, кто их стал бы на ноги поднимать. Двое братьев, один на год младше неё, другой – аж на семнадцать, и сестренка на одиннадцать лет младше. На кого надеяться – на неё только. Мать болеет и по сей день еле ходит, а отец пьет, подрабатывает иногда грузчиком или сторожем в сельском магазине. На что учиться-то было.

Потом место в библиотеке подвернулось – Анна Андреевна, бывший библиотекарь умерла, вот и пошла Верка на её место. А потом полы мыть туда же, в клуб, её пристроили. Жалели её люди, а она радовалась, думала: «Вот свезло, так свезло. Это же полторы ставки, а вместе выходит почти пятнадцать тысяч! Это деньги-то какие для деревни!»

Живет она теперь отдельно. Сняла комнатку в бараке, недалеко, правда, от родительского дома – плата небольшая и отдельно от её суматошной семейки, где скандалы на пустом месте каждый божий день. Деньгами она семье помогала и помогает. Куда ж денешься – младшие в городе учились. Только брат Сережка, что старше остальных, рано женился и стал жить отдельно от родительской семьи, в бабушкином доме и сам себя содержит. Племянник Женька – это сын его.

Правда, торгаш Верка плохой. Прибавляла на вещь по двадцать рублей. А часто бывало, дарила что-то родным. И, хотя прикупила себе со временем сумку-тележку, всё равно неудобно и тяжело было по городу таскаться с трамвая на трамвай. Да и с баулами в метро и в поезд проходить неудобно. И если спросит кто из милиции: «Откуда товар, покажи документы на торговлю»? Вот и пропала Верка.

Правда, никто никогда не спрашивал. Да и, глядя на неё, не подумаешь, что она торговка. А однажды в вагоне, когда ехала в город, пока она спала, из сумки, которую она носила на поясе, а тут вдруг сняла и положила под подушку, украли эти самые три тыщи. Хорошо, что нашлись добрые люди, выручили – дали взаймы. И проводница уже знала её, провезла тайком, без билета, в своем купе.

* * *

Ещё раньше, в девяностых годах, была с ней одна история. Её конечная станция называется «101-й км». И проводница, видимо, спросонья, говорит: «Выходи, сейчас твоя будет!» Она и пошла в тамбур со своими двумя сумищами, а там мужиков полно и все готовятся на выход. Время-то пять утра. И вот уже поезд останавливается, рыбаки выходят, и она за ними. Поезд пошел дальше. Рыбаки ей:

– Ты чё, девка, за нами-то вышла? Тебе чё, сто пятый километр нужен?

– Не-е… мне надо сто первый, – промямлила Верка.

– Так ты зря тут вышла! У нас машинист знакомый, мы ему проставились. – Рассказчик показал рукой знак, как обычно мужики между собой бутылку показывают. – Он и приостановил паровоз чуток у этой остановки.

– Не должон он тут стоять, поняла? Так что тебе ещё четыре кэмэ топать до своей остановки. – Ну, ты даешь, как ты успела пронырнуть-то? – рыбаки в голос, кто сочувственно, кто смеясь, говорили Верке.

– Не знаю, все пошли и я. На моей станции такой же лес.

И, посмотрев на две свои огромные сумки и поняв, что опять помощи ждать неоткуда, Верка заревела.

– Да подожди ты, не реви, мы километр-то тебе поможем нести, ну а дальше сама. Пошли, пошли, давай, чё реветь.

– Ага. – Верка, всхлипывая, поплелась за рыбаками.

Мужики подхватили её баулы, а она почапала следом. Через некоторое время они остановились, поставили сумки на землю и пошли своей дорогой через лес, к реке.

– Ты не реви, а то бросай эти сумки где-нить в кустах, потом вернешься! Кому они тут нужны?!

– И… это… осторожно – тут волки могут ходить! – сказали они ей вдогонку.

Верка кивала, потом вытерла слезы, постояла немного, тяжело вздохнула, взяла обе сумки в руки и пошла по путям. Что могли, сделали. Они же не нанимались тащить её шмотье.

Через несколько минут она не выдержала, остановилась и начала переносить сумки по очереди. Так и шла – переносила один баул, потом другой, озиралась вокруг и поглядывая в кусты – нет ли волков. Несколько раз решала бросить всё, обессиленная, падала на сумки, потом снова поднималась и шла. Говорила себе, что у неё получится, и она справится. Потом запела на весь лес и