Девочки - Анжелика Николаевна Королёва

Алинка, односельчанка бывшая, и позвала её вчера гульнуть. Блин, как же Верка могла забыть, она же вчера за шмотками поехала в город и в центре встретила Алину. Та теперь крутая, на Мосфильме работает, с актерами там трется. Она же её и забрала с собой на премьеру какого-то фильма, а потом они вместе в ресторан потащились. Долго сидели, говорили, танцевали ещё. Верка и товар не закупила ни фига.

Алина… она, блин, такая веселая, она кого хочешь заманит своими рассказами. Хоть и из нашей деревни, но деловая такая, у неё связи остались, с училища культуры, с режиссерского. Эх, как же Верка хотела там учиться, но на хоровом! Алина сначала тут, на Урале, поработала, на киностудии, а потом рванула в Москву. Ей там подружка-однокурсница, которая замуж за москвича вышла, помогла первое время с жильем и деньгами.

А ей кто поможет? Ни диплома, ни блата, ни ума. Нет, это уж она чересчур, ум-то у неё есть. И читать она любит и писать. И петь. Только кому это сейчас надо? Эх, как Алинка так смогла? Но, вообще-то, она трудолюбивая и не унывает никогда. И сейчас вот приехала и не зазналась, разговаривает. Вон про Соколова сколько всего рассказала и телефон дала и адрес.

Алина же и дала ей эту записку с соколовскими данными и строго-настрого запретила говорить, откуда взяла. А самого Андрея с ними в ресторане вроде не было. Точно. Но как же так, она помнит, как Соколов целовал ей руки, говорил слова. Она помнит запах его одеколона. Она ещё такой видела в магазине и даже крадучись брызнула на руку, пока продавец не видит. Хотя, говорят, это так и делают. Мол, брызнул и нюхаешь, чтобы вроде как купить потом.

А запах волшебный… блин, как же он назывался? И аромат этот от него шел. И улыбка у него такая мягкая, и глаза чуть с грустинкой, и смотрел он на неё, как живой. Вот именно что как! Сон это был, и точка. Телефон, да – его, и ответил утром он. Но он просто ответил по своему телефону, а кто там ещё должен отвечать? Не жена ведь его? Блин, а может, он женат?! Господи!

* * *

Эх, Вера-Верочка, хорошая ты девочка! Так, бывало, пел ей Коля, родной её дядя, которого она очень любила и он её любил. Часто играл с ней, называл Веронькой, а она его просто Колей. Он всегда так радовался, когда видел её и гостинцы дарил. Никогда она не забудет его подарок – красивую, яркую куклу-цыганку Эсмеральду.

Теперь уже Коли нет в живых – умер он от кровоизлияния в мозг, как сказали врачи. Поговаривали, что пил он в последнее время сильно. Никто сейчас не скажет правды, и таких слов, какие он ей говорил, никто не скажет. Да и кукла потерялась – единственная память от дяди. Хотя если Верка его помнит, значит, и память о нем жива. Как же хочется услышать снова «Веронька» и стать маленькой, прижаться к маминой груди, посидеть на дядиной шее, забраться с подружками в снег по самую попу и бродить по сугробам.

Однажды, когда они с подружкой Олькой гуляли, Верка описалась, потому что не успела вовремя выйти из снега. Было так тепло и приятно, а потом страшно. А потом стыдно. Но как-то и не помнится уже, чтобы кто-то кричал или наказал её. Когда она пришла домой, то сразу попыталась застирать штаны, пока никого не было. И у неё получилось. А что, собственн, получилось-то? Уйти от неприятности и не чувствовать себя виноватой?

Сейчас не так. Даже если первое прокатывает, то второе – вина, всё время остается. Но она и не вспомнила бы этот случай раньше, если бы не это утро. Всё время теперь этот страх и стыд. Да и мама часто говорила: «За что ты, Верка, ни возьмешься, всё у тебя хреново получается». Господи, она уже выросла, а все эти слова мамы, как приговор, сидят в её голове.

Нет! Она не хочет этого слышать! У неё сейчас башка треснет от мыслей! Нет! Верка вышла из комнаты.

* * *

– Верк, ты чё орешь, на, опохмелись. – Сосед Аркаша спокойно стоял у своих дверей.

Он только что вернулся из комка, как называли они между собой в посёлке коммерческий магазин. Он по-дружески протягивал ей бутылку пива.

Верка повернулась к нему, посмотрела и пошла прочь. Выйдя из подъезда, она увидела маленькую, сухонькую старушку. Это была ещё одна её соседка, Глафира Григорьевна. Они часто говорили с ней о литературе, любимых героях. Бывало, обсуждали разные мелочи.

Соседка увидела Веру и сразу заговорила:

– Верочка, здравствуйте, как вам погодка сегодня? Как ваше здоровье?

– Да ничего, Глафира Григорьевна, вы как? – отвечала Вера из вежливости, но именно сейчас даже свою единомышленницу видеть не хотелось.

– Да я, Верочка, с процедур иду из больницы. Вылечусь вот и поеду в гости, к внукам. Звали они меня к себе, в Белоруссию. У меня ведь планы большие, я хочу ещё в Америку съездить. Доктор говорит, что совсем немного мне осталось и… – бабушка замолчала.

– Что немного осталось, Глафира Григорьевна? – Верка всё же попыталась вслушаться в слова соседки.

– Да не знаю, детка, – ответила Григорьевна, – он говорит, ещё немного осталось – и поедешь в свою Америку. А я вот думаю, не смеется ли он надо мной?

– Я поговорю с ним, Глафира Григорьевна, узнаю, что он там думает! Вы не расстраивайтесь, мало ли что люди говорят, всему не верьте. Мне тут… идти надо, извините.

Верке хотелось исчезнуть и появиться где-нибудь в той самой Америке. Но это было невозможно, и она просто быстро пошла, а потом и побежала туда, куда несли её ноги. Долго бежала, огляделась, рядом были лес и кладбище. От неожиданной физической нагрузки заныло тело. Стало хорошо-хорошо, и не думалось ни о чем больше. Она прислушалась. В лесу пели птицы, шумела листва, от земли шло какое-то, нужное ей сейчас, тепло. И будто ушли тяжесть с сердца и туман из головы, захотела что-то сказать, крикнуть… и она запела.

Сначала выводила мелодию без слов. У неё получалось какое-то м-м-м, потому что Вера особо этих слов и не знала, но хотела петь именно этот мотив. И она запела, в полный голос запела: «Мой родимый край, место отчее, ты и праздник мой и броня, память