Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

Я сразу понял, что дело не в том, назвать или нет свое имя, — у него были и другие документы, последовали бы еще вопросы, еще и еще, где-то все равно пришлось бы остановиться, чтобы не совершить подлости, — дело было в отказе от диалога вообще, от какого бы то ни было диалога с ними. О чем нам разговаривать? Я сразу понял, что решительное, потрясающее НЕТ, это НЕТ, которое он выкрикнул сильным низким голосом, выражало всю его ярость, что именно ярость составляла силу безоружного перед шайкой вооруженных, которые могли его пытать и убить, но были бессильны согнуть и сломить, сделать из него подонка. Идеи представляют из себя силу и в обычном споре выступают в качестве аргументов, но, когда за идеи приходится идти на муки или даже на смерть, они должны превратиться в страсть души. И тогда их сила — твоя сила. Я еще просидел немного в этой комнате, где столько шума и суеты, как в любой коммерческой фирме, потом сопровождавший меня тип скрылся в кабинет направо, а когда вышел от соответствующего начальника, бросил свое короткое: ну, ты, давай; меня снова отвели на базу, для дальнейшего «хранения». То ли им не хватило времени, то ли не было настроения заниматься мной, скорее же всего меня привели сюда просто, чтобы напугать.

Сцена, при которой я присутствовал, произвела на меня глубокое впечатление, но совсем не то, на какое они рассчитывали; напротив, хотя я был тогда в другом положении, чем юноша, белокурый, широкоплечий, в голубой рубахе, однако у меня пропало всякое желание вступать с ними в какие бы то ни было переговоры, желание как-то выкрутиться, спастись, я почувствовал — во мне есть силы, чтобы противостоять этим ублюдкам, я перестал вести мысленные дискуссии с ничтожными служителями при жаровнях геенны огненной. Но так случилось, что тогда мне не пришлось до конца проверить, правильно ли я оцениваю свое новое состояние. Яростное НЕТ окровавленного, но непокорного парня продолжало работать в глубине моего сознания, но, именно в своей абсолютной негативности оно доказало свою действенность только при втором аресте, когда столкновение было жестоким, а искушение вести переговоры отброшено. Вне всякого сомнения, этот залитый кровью сильный юноша в голубой рубахе понятия не имел о том, что я существую, что присутствую при разыгравшейся сцене, он действовал по внутреннему побуждению, не подозревая, какую силу породит во мне его звучное НЕТ. Трусость — как заразная болезнь, она передается, но передается и смелость, поэтому наши поступки далеко не только наше личное дело.

Я знаю, доктор, вам бы хотелось, чтобы я продолжал в том же духе, не отклоняясь от темы, но говорить о таких вещах неприятно, особенно у этой продырявленной пулями стены, когда времени в обрез, — и я должен сделать все возможное, чтобы встретить неотвратимое с подобающим достоинством. Будь это в вашей власти, вы бы заставили меня писать только о том, что, как говорится, состоялось во время моего содержания под арестом, но вам это не под силу, давая мне тетрадь, вы шли на риск, так же, как я играю с огнем, воскрешая в памяти тягостные сцены в столь, так сказать, неурочное время. Впрочем, вы сумеете, если, конечно, сможете, разобраться в том, что я сказал, потому что все связано, одно вытекает из другого, даже то, о чем я умолчал, те белые пятна в моем изложении, которые существуют не только из-за отсутствия у меня времени, но и по иным, не менее существенным мотивам, даже они проглядывают на этих страницах. Вы, случайно, не обратили внимания на то, что меня, как и маму, интересовала проблема внутренней энергии, ее наращивания и, особенно, поддержания на определенном уровне? Но это завело бы нас слишком далеко, а вы ведь знаете, у меня нет времени. Если бы оно у меня было, я бы себя спросил, а не похож ли я в чем-то на своих родителей, до сих пор я был убежден в обратном. Когда я это пишу, я думаю об отношениях Карлы-Шарлоты с отцом, этим темным стяжателем, чьей смерти так ждут его близкие.

Ее дед, Сотир Ассан, нечистый румын (македонского происхождения), разводил овец: целые отары паслись у брэильских болот; насосавшись как пиявка, он вошел в силу, сколотил состояние и завещал все это сыну Сотиру, неведомо почему оказавшемуся его единственным наследником, несмотря на целый выводок единоутробных братьев и сестер: поумирали ли они, эмигрировали ли или то и другое, ей-богу, не знаю, можно было бы спросить у мамы, но обстановка уж очень неподходящая, да и не стоит того. Я даже не знаю, как он стал таким богатым, как велико его богатство, не знают этого, видимо, и его дети и, уж во всяком случае, представители налогового управления. Но самое интересное — это его образ жизни, все эти годы неизменный. Он живет на улице Лукач, по ту сторону площади Траян, в двухэтажном доме с небольшим мощеным двором. С незапамятных времен о нем заботится служанка Ана, которая не перестает удивляться, на что старику такой большой дом, когда он живет один-одинешенек. Ест дважды в сутки, — Дна подает ему неизменный творог со сметаной, поджаренный хлеб, чай; и так годы и годы!

Может быть, он чем-то болен, а может, просто ему так нравится, неизвестно. Просыпается в десять вечера, одевается и, когда бьет одиннадцать, ночью, садится за завтрак; ест один, в большой столовой, за невероятно длинным столом, за которым свободно могут уместиться двадцать шесть человек. За столом, естественно, молчит. Потом, часам к двенадцати, к нему в кабинет приходит старший сын, мой дядя, с которым они запираются часов до двух-трех ночи, после чего тот уходит. Тогда появляются какие-то типы, кто они — неведомо; их визиты не носят регулярный характер, да и сами они часто меняются. В шесть утра он снова идет в столовую, где потребляет все те же, неизменные и вечные, продукты питания, затем направляется в спальню, запирается на ключ и пребывает там весь день, до десяти вечера. Что он там делает, один, пятнадцать часов в сутки, тоже никто не знает, известно только, что света он никогда не зажигает и шторы на окнах всегда задернуты. Спит, размышляет, считает в потемках свои золотые монеты, неизвестно, но раньше положенного часа не выходит; правда, в десять вечера он зажигает керосиновую лампу (хотя в доме есть и электричество) и облачается