Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

Владелец банка, магазинов, отелей, доходных домов и акций, он, который к тому же дает деньги в рост, не выходил из дома со времен еще до той, другой войны и ведет свои дела при помощи подставных лиц, которые являются к нему по ночам. Правда, один раз в год, в свой день рождения, он принимает всех членов семьи в столовой, где их ждут двадцать шесть приборов. Гости приходят в десять, в одиннадцать появляется он сам, садится во главе стола, ест свой творог со сметаной, жареный хлеб, пьет чай и молчит. Не произносит ни единого слова. Ана из кожи лезет, чтобы всего было много и вкусно, но ровно в двенадцать старик удаляется вместе со своим первенцем в кабинет, там они запираются, предоставляя гостям решать самим, хочется ли им продолжать застолье; но им не хочется.

Не удивительно, что дочь такого человека, выросшая к тому же не дома, а в пансионах, которую на лето отправляли к родственникам или соученицам по школе, переняла его манеру держаться, стала холодной, замкнутой, скупой на чувства, слова и движения, что затворяется время от времени в своей пирамиде, где спит, погружается в медитации, строит планы, что она там делает? Какие-то черты характера являются наследственными, но, перейдя к другому человеку, попав в другие обстоятельства, они видоизменяются, поворачиваются иной гранью, порой неожиданной. Если Сотир был скрягой, набивал мошну, сидя в потемках, никогда ничему не радовался, его богатство было бесплодным, убогим, что ли, как говорят обычно про нищету, то Карла-Шарлота скупой не была, а ее чересчур осторожное обращение с деньгами, даже при относительном благополучии, в периоды, так сказать, «тучных коров», объяснялось не скаредностью, просто она в любой момент могла оказаться на мели, знала это по опыту, — разве не она промотала за границей все свои деньги, ни минуты не задумываясь, чем все это кончится? В остальном она берегла только энергию, экономила каждое слово, каждый жест, приступ гнева казался ей непозволительной роскошью, ее скопидомство пошло по другому пути, видоизменилось и в этой форме продолжало существовать. Но то, что имеет лишь видимость энергии, на самом деле — страх, боязнь остаться без денег или положения, остаться без нужных сил; и пока ты цепляешься за желание сохранить какие-то из этих преимуществ, которые, казалось бы, призваны тебя защищать, ты беззащитен перед лицом страха. Так, например, когда я впервые попал в каталажку, я так увлекся поисками алиби, что чуть было не погубил свою жизнь именно потому, что так страстно стремился ее спасти.

Я гадал, что может быть известно обо мне полицейским, пытался себе представить, что могут рассказать бывшие приятели, которые не вступили в Союз Коммунистической Молодежи, хотя и разделяли многие наши взгляды; одно я забыл; что все мои предположения основывались на уверенности в молчании Томы, того самого Томы, кого взяли вместе с кипой газет «Ромыния либерэ», так что он не мог выкрутиться, спастись, и кого, несомненно, жестоко пытали и били; забыл именно потому, что был абсолютно убежден — Тома выстоит ценой жизни. Я тогда не задумывался над тем, что, собственно, значит — «ценой жизни» или «выстоит», но когда я увидел светловолосого широкоплечего юношу в голубой рубахе, разодранной и залитой кровью, с окровавленным лицом, когда я услышал его полное достоинства, яростное: НЕТ!, я словно увидел Тому и то, что, вероятно, с ним тогда произошло. С Ликэ было иначе, он заменял мне старшего брата, я перенес на него нерастраченные сыновние чувства, он знал все, был сильный, мог выдержать что угодно, мы не были равны, тогда как мои отрочество и юность прошли бок о бок с Томой, мы одновременно вступили в организацию молодежи, он был таким, как я, а я таким, как он, и естественно, что, увидев его мысленно, с окровавленным лицом, я задал себе вопрос: а как бы я поступил на его месте? Моя уверенность в стойкости Томы была стихийной, почти безотчетной, но если бы волей судеб мы поменялись местами — а это было вполне возможно, — был ли бы он так же стихийно уверен в моей непреклонности и, если да, достало бы у меня сил оправдать его уверенность?

Я знал нескольких коммунистов, они были старше нас, видел я их мельком, случайно, но даже и так они мне показались существами бесстрашными, им, вероятно, неведомо чувство холода, голода, усталости, они неуязвимы для боли; конечно, я не мыслил такими силлогизмами, я ощущал это интуитивно, но впечатление было очень сильное, оно передавалось нам даже тогда, когда они молчали; мне казалось бессмысленным сравнивать их стойкость с моей, — это было бы все равно, как если бы мальчишка вообразил себя таким же сильным, как отец, — но вдруг, однажды… Да, так случилось, что вся тяжесть удара пришлась теперь на моего друга, а он должен был непременно выдержать, и это ставило резко и прямо вопрос: в ситуации безысходной как бы вел себя я? Такая постановка вопроса была, однако, ложной, — в этой ситуации немыслимо противопоставлять боли одни общие понятия, как ты утверждал еще тогда, когда мы только познакомились, необходимо противопоставлять еще и силу чувств: говорить — значит называть имена, а это имена твоих товарищей, и надо сделать все, чтобы они не оказались здесь, чтобы им не пришлось страдать, как страдаешь ты, тем более что они попали бы сюда по твоей вине; своей непреклонностью ты защищаешь от боли и смерти очень конкретных людей, друзей, которых любишь.

Тома жил неподалеку от меня и был сиротой. Его родители погибли, кажется, в каких-то катастрофах, порознь, но вскоре один за другим, точно не знаю, я его не расспрашивал, а сам он никогда не рассказывал. Знаю только, что после них остался двухэтажный домишко, первый этаж сдавали в наем бакалейщику, некоему Баде, его-то дочь и проявила тогда столь недюжинное рвение, помогла полицейским установить наши адреса, она не поленилась объехать с ними все дома, где, как ей было известно, мы живем, чтобы те, бедняги, не дай бог, без нее не заблудились. Возможно, на деньги от жильцов сироты могли бы жить безбедно, если бы их не осталось четверо, два мальчика и две девочки, из которых Тома был самым младшим. Старшей, к тому времени как я с ней познакомился, было двадцать три, она была замужем, существо крайне уравновешенное, изъяснявшееся преимущественно пословицами и поговорками, словно умудренная жизнью старушка, она, как всякая поклонница античной мудрости, имела своим девизом: nil