Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

впрочем, не важно), но вы знали, с чего бы я ни начал и как бы ни старался обойти стороной — а я старался, — рано или поздно я снова войду в это здание, спущусь в застенок, столкнусь с предметом вашего исследования — страхом — и снова окажусь все у той же стены, потому что, в конечном счете, такова судьба: откуда бы мы ни вышли, мы придем туда, куда нам суждено прийти, а не в какое-то другое место, и маленькие неожиданности, незначительные новации не могут изменить ни общего замысла, ни развязки, это была бы уже целая трагедия, не правда ли? Но вас интересует одно: страх. А я-то надеялся, что, оседлав арабского скакуна, какой мне виделась ваша тетрадь, я умчусь от этой стены, которая как-никак ждет меня. Я сознаю, что, откуда бы я ни начал, я все равно приду сюда, потому что все мои дороги обрываются у этой стены. В конце все начинает представляться логичным, ясным, необходимым, все теперь понимаешь, вот только ничего из этого тебе уже не поможет…

На этот раз, однако, я попал в другое здание, примерно в том же духе, такое же почтенное — желтое, усталое, трехэтажное — в одной трамвайной остановке от того, другого, рядом с рестораном «Холодный источник», вы, вероятно, как специалист с ним знакомы.

Я уже говорил, мой метод был порочным: я вступил в мысленный диалог с противником — тратил силы на всякие предположения, на поиски правдоподобных объяснений, одним словом, на то, чтобы попытаться спастись. Я еще не был напуган, ничего такого не боялся, но психологически я был уязвим, легко проницаем, ослаблен и, под грубым нажимом… кто знает? Мне вспоминается, как однажды вечером — было уже поздно, но света мы не зажигали — молчавший все это время Тома вдруг сказал: страх — это опасность, от которой ты бежишь, но стоит остановиться и самому наброситься на нее, как страх проходит.

Вы ведь знаете, энергия, — так утверждала и Карла-Шарлота, — величина не постоянная, сила сопротивления может неожиданно иссякнуть, вы на это и рассчитываете, не так ли? Через несколько дней я поднялся наверх, то есть меня доставили в просторное служебное помещение, что-то вроде зала, где в беспорядке стояло несколько стульев, кажется, маленький квадратный столик, и все. Дело было к вечеру, но это не имеет значения. Мне было велено сесть и ждать. Направо кабинет, налево другой, напротив через стеклянную стену виднелась лестница, позади маячило бесполезное для меня окно. Общее впечатление коммерческой фирмы.

Оттуда, слева, доносился шум, который, судя по всему, нисколько не беспокоил ни тех, кто находился в «зале ожидания», ни грязных молодчиков, которые суетливо шныряли то в кабинет направо, то вниз по лестнице, что виднелась напротив. Налево слышался грохот падающих стульев, тяжелые удары, непонятный треск, грубая брань, стоны и, время от времени, короткие нечеловеческие крики, глухая жестокая борьба, но, поскольку я ее воспринимал только на слух, понять более детально, что там происходит, было трудно. Это продолжалось довольно долго, или мне так казалось, определить точно я не мог, у меня было впечатление, что этому просто конца не будет. Но вот дверь с грохотом распахнулась, словно отброшенная ураганом, и оттуда вывалилась группка потных, запыхавшихся типов: волосы взъерошены, галстуки распущены. Темнолицые, поджарые, вот, собственно, и все, что я заметил, я их не очень-то разглядывал, не обратил внимания даже, сколько их было — кажется, шестеро, а может быть, и семеро, — мое внимание сразу привлек молодой человек невысокого роста, но очень широкий в плечах, светловолосый, в голубой разодранной рубахе. Он был в ярости.

Лицо залито кровью, голубая рубаха в крови, брюки порваны; все это я увидел мельком, сцена была очень короткой. Я был встревожен звуками, которые доносились из кабинета, криками боли, которые, как я теперь понял, вырывались у светловолосого юноши в голубой рубахе, но вид этого клубка скользких от пота, разъяренных мужчин меня так потряс, что я едва не вскрикнул, как в свое время мой приятель Раду: разве так выглядят идеи?! Да, они выглядели так. Я привык к нотациям, но бить меня никто не бил, мне даже не доводилось видеть настоящей драки — разве что в кино, — здесь же их было пятеро или семеро, все вооруженные, против одного, безоружного; в кино, этот один расшвырял бы всех, выскочил бы в окно, побежал по крышам, ни одна пуля не достала бы его, он бы скрылся, женился, словом, все выглядело бы очень красиво, публика разошлась бы домой слегка возбужденной — знаете, все-таки… — но довольная; здесь было не так, здесь не было красиво, парню не предстояло выпрыгнуть в окно, вырваться на свободу, спастись, нет, не предстояло. Люди в это время шли по проспекту — их можно было бы увидеть в окно, но я туда не смотрел, какой смысл — они шли по своим делам, казавшимся мне странными. Вдруг один из субъектов, — он стоял немного в стороне и сопел от бешенства, — кинулся на белокурого парня в голубой рубахе и заорал: как тебя звать? где ты живешь? Тот отскочил на шаг назад, слегка пригнул голову, словно для прыжка, и тоже заорал — голос у него был низкий: нет! Потом клубок покатился по лестнице, вниз.

Сопровождавший меня охранник, он стоял у окна, за моей спиной, равнодушно заметил — обращаясь не то ко мне, не то к самому себе: — идьёт, мы знаем, как его звать, и он знает, что мы знаем, но на все твердит: нет да нет. Они его забьют насмерть ни за что. Это был голос воплощенного здравого смысла, того самого, который учит нас не вмешиваться в чужие дела, заниматься своими, нам ведь не изменить мир, здравого смысла, делающего возможными насилие, преступление, эксплуатацию, нищету, войны, потому что подлецов на свете не так уж много, они были бы бессильны, если бы не люди со здравым смыслом, которые тебе говорят: занимайся своим делом, не лезь, ну что тебе надо, такова ситуация. Но тогда, в ту минуту, я не обратил внимания на моего ангела-охранителя, так как был словно загипнотизирован широкоплечим, белокурым парнем с лицом залитым кровью, в голубой окровавленной рубахе, который крикнул яростное — нет! Я сразу понял, что он отмел всякую мысль о переговорах и продолжает здесь свою борьбу, защищает идеи, потому что именно о борьбе идей идет речь, о столкновении его идей с болью, кровью, смертью, идей, которыми этот человек жил, которые в нем жили, что подразумевало возможность и этого финального действия. Да, белое и черное, день и ночь, чистейшее