Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

точные), я стал более зрелым, смерть Томы сделала меня сильнее, то же можно сказать и о Еуджене, о Матее и об остальных, которые знали Тому, — не надо стараться запугать людей, от этого они становятся только сильнее.

Это была генеральная репетиция, она мне очень пригодилась в том тяжелом испытании, какое выпало на мою долю позже; без нее, кто знает?.. Считать, что все герои или трусы, — одинаково наивно. Смелость — я не говорю о некоторых людях с врожденной склонностью или талантом, — ее надо выращивать, о ней заботиться, ее укреплять, это не дар, который ты получил один раз на всю жизнь, это качество можно потерять именно потому, что ты убежден, оно у тебя есть, ты на этот счет совершенно спокоен, тебе не надо его проверять, закаливать, ты как чемпион, который перестал тренироваться. Может быть, Кришан вышел из первого испытания слишком самоуверенным, убежденным в своей железной выдержке, и забыл о необходимости тренировать свою смелость, поэтому второе испытание застигло его врасплох, в нем уже не осталось мужества, он оказался подлецом.

Много юношей и девушек, с блеском окончив провинциальную гимназию, остаются в убеждении, что ума и культуры у них теперь более, чем достаточно, и перестают расти, проникаются чувством собственной непогрешимости, становятся надутыми и невежественными, их обгоняют другие, порой менее талантливые, но зато более упорные. Каждый спортсмен знает, что без тренировки он теряет форму, не тянет: к сожалению, об этом слишком легко забывают, когда речь идет не о физических силах, а о моральных, интеллектуальных; и вот, честный, уважаемый кассир бежит, ко всеобщему удивлению, со всеми деньгами, когда ему уже стукнуло пятьдесят. В каком-то смысле история с Кришаном пошла мне на пользу, вызвав во мне отвращение и побудив быть более внимательным к себе самому. Энтузиазм молодости прекрасен, но ему следует придать необходимую прочность, именно это так заботливо и делал в отношении нас Ликэ, без жесткости, подозрительности, но с полной ответственностью, терпеливо и неустанно. Очень многие уже прошли сквозь испытания, казалось бы немыслимые, значит, помимо врожденных, заложенных в человеке качеств, действительно существует школа жизни, школа мужества, активной солидарности — партия, — которая ставит своей задачей не только изменить общество, но тем самым и человека, главное, человека. Правда, когда я спросил у Ликэ: а ты когда-нибудь боялся? он посмотрел на меня удивленно: боялся? Чего? Я сказал: ну… всего, что может с нами случиться. Он пожал плечами: страх несовместим с… видишь ли, какое дело… с ситуацией, в которой я нахожусь. И немного подумав: к тому же я его презираю. Правда, когда Василе уводили на процесс вместе с другими товарищами (за него мы особенно боялись, так как понимали, ему грозит очень суровая кара), так вот, когда его уводили и мы всячески хотели его ободрить, он, сохраняя всегдашний невозмутимый вид, пожал плечами: это их дело, свое я стараюсь делать как следует. До его трагической ясности и простоты я не дорос. Хорошо хоть, что я знаю, есть люди, способные сохранять естественность, спокойствие в самые страшные минуты жизни.

Как все перепуталось: Тома в состоянии ярости совершает прыжок в небытие (уверен, он был в ярости) и утверждает тем самым жизнь, право других продолжать жизнь, чтобы одержать победу, тогда как Кришан, жаждавший выжить любой ценой, мало того что разбил жизни другим, но погубил прежде всего свою собственную, превратив ее в нечто мерзкое и грязное, не нужное никому. Когда те, для кого существует только собственное «я», попадают в опасность, им кажется, что наступил конец света и они, одинокие и полные ужаса, остаются один на один с неизбежностью; те же, кто обрел в своей жизни смысл, выходящий далеко за пределы их собственного «я», стремятся спасти прежде всего этот смысл, который — именно он — переживет их самих, будет жить дальше; когда ты видишь, как пытают таких людей, слышишь, как они кричат от боли, но знаешь, что при этом они по-прежнему одержимы одной мыслью — что скажут остальные, что скажут их товарищи об их поведении, одержимы этим в гораздо большей мере, чем страхом за свою судьбу, страхом перед нечеловеческой болью, ты отдаешь себе отчет в невероятной силе, какой может обладать идея, побеждающая смерть и мучения.

Однажды мы сидели у Томы в комнате вечером, не зажигая света, и говорили о времени, которое наступит после войны. Он сказал сурово: я до этого не доживу. Никто ему не возразил. Конечно, это не была интуиция, смерть в Европе стала вещью довольно банальной, она не щадит молодежь, и даже как раз наоборот, поэтому ни один из нас не придал значения его сильной и горькой фразе, но когда он так страшно, так, я бы сказал, демонстративно кончил свою жизнь, я задался вопросом, не слишком ли он приучил себя к этой мысли, не приблизил ли он, сознательно и целеустремленно, неизвестно даже, насколько сильно, свое исчезновение, свою гибель, так что в какой-то особенно трудный момент, сделав выбор — между болью и смертью, — последовал по пути, который ему показался, если не наименее легким, то, по крайней мере, неизбежным, и не пошел ли я, расставшись с той девушкой у Раду-Водэ — символический разрыв, — не пошел ли, психологически, по той же наклонной, по пути тотального отказа, пути, по которому Ликэ и Василе старались, наоборот, идти вверх, даже в тех нечеловеческих условиях, или именно потому, что условия были такими. Иногда смерть кажется наиболее легким решением. Но я хочу наконец выйти из этого темного подвала, где мучают к убивают, хочу сделать глоток чистого воздуха, немного забыться, хотя забвение может быть только видимостью, попытаюсь вернуться вновь на тот берег, с которого я бежал.

Я хотел бы все-таки остановиться на судьбе Муци, она тоже оказала на меня определенное воздействие (помнится, я утверждал прямо противоположное), хотя и косвенное. Когда Муци обосновался у Карлы-Шарлоты, он был, моложе ее, это соотношение, естественно, не изменилось, и, что хуже всего, разница лет была чертовски видна. Он — очень рослый, но какой-то ребячливый и от этого, вероятно, казавшийся моложе, чем был. А Карла-Шарлота, несмотря на всю свою статность, выглядела, напротив, гораздо старше своих лет; чопорность и надменность не способствовали ее привлекательности, плюс к этому, лицо было помятое, в морщинах, не помогали никакие чудодейственные кремы, и кожа — не знаю уж чем это объяснить — желтая, пергаментная, как у стариков, быть может, признак какой-то скрытой болезни, да, кожа особенно старила ее. В последние годы она усвоила обыкновение принимать визитеров лежа на диване, днем