Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

class="p1">– Ой, какие красивые! Какие нежные! Никогда ещё не видела таких цветов! – без умолку повторяла Лиза, перебегая от одного цветка к другому.

Мунира медленно спускалась к озеру. На душе у неё было светло, как сейчас вот в этом березняке.

Вечером к ней доставили молодого бойца с пулевой раной в сердце. Было мало надежды, что он выживет. После очень трудной операции Мунира извлекла пулю, и больной не только жив, но ему даже стало лучше, он открыл глаза. Ей удалось вырвать его из цепких рук смерти. Он будет видеть солнце, небо, лес, он будет дышать вот таким воздухом, работать, творить! Какое чудесное слово – жить!

Мунира была счастлива. Это была её первая операция на сердце.

Побродив по березняку, Мунира направилась обратно в палатку, к своим больным. Она готова была работать, если потребуется, сутки, двое суток.

Она прислушивалась к отдалённому грохоту, доносившемуся из-за леса.

В палатке на носилках лежал раненый.

– Наскочил на мину, – пояснил санитар.

Мунира, надевая халат, распорядилась, чтобы сёстры приготовили раненого к операции.

– Ой, какие красивые! Верно ведь, Мария Мансуровна? – Лиза вернулась с целой охапкой лесных цветов. – Я их поставлю на тумбочки.

Вдруг раздались хлопки близких автоматных выстрелов.

– Поди узнай, Лиза, что за шум.

Лиза, со свойственной ей беззаботностью, выбежала, расставив руки, словно желая обнять кого-то. И не успел опуститься за ней полог палатки, как над головой Муниры просвистели пули. В ту же секунду донёсся пронзительный крик Лизы:

– Фашисты!

Отступающий враг, оставляя в советском тылу мелкие диверсионные группы, то и дело нападал на наши вторые эшелоны, склады, обозы, медсанбаты. Предчувствуя свою гибель, враг зверствовал в припадке слепой мести.

Мунира выхватила из-за пояса браунинг. Отступая лицом к врагу, в палатку пятилась Лиза. За ней показался огромный финн.

Раздался треск автомата. Лиза присела на пол, тихо вскрикнув:

– Ой, мама!..

Пули свистнули где-то возле самого локтя Муниры. Финн вновь поднял автомат.

Мунира выстрелила. Сама не понимая, как это случилось, Мунира смотрела то на лежавшего ничком у двери недвижимого финна, то на дымящийся в её руке браунинг.

– Лиза, милая! – опомнилась Мунира и бросилась к истекающей кровью девушке.

– Мария Мансуровна… – прошептала Лиза. – Ой, мама…

Глаза её закрылись.

– Ма-ма…

Внезапно палатка – а в ней лежали в ожидании отправки в тыл тяжелораненые – занялась огнём. Но финнов удалось уничтожить. Мунира и подоспевшие врачи, санитары, сёстры, не чувствуя боли от ожогов, выносили и выводили раненых из охваченной пламенем палатки. Когда был вынесен последний раненый, Мунира обессиленно опустилась на траву.

На другой день санбат жил своей обычной жизнью. Раненые были размещены в новой палатке, которую разбили вместо сгоревшей.

С утра тяжелораненых стали погружать в машины.

Отправкой раненых распоряжалась Мунира.

– Осталось ещё одно место, – доложил шофёр.

– Подождите! – И Мунира торопливыми шагами подошла к Лизе, лежавшей около окна.

У её изголовья в снарядной гильзе стоял букет цветов. Лиза открыла глаза и, почувствовав, зачем пришла к ней Мунира, заговорила умоляюще:

– Не отправляйте меня… Я скоро поправлюсь. Я хочу остаться с вами!

Мунира ласково погладила её по волосам:

– Ничего, ничего, поправишься, и опять будем вместе… Не волнуйся.

Под вечер в медсанбат явился боец в зелёном маскировочном халате. Он был ранен в руку.

– Разведчик Галяви Джаббаров, прибыл на три дня для текущего ремонта, – отрекомендовался он, протягивая свои бумаги. – Можно будет?

– Можно. Садитесь. Сейчас врач придёт, – улыбнулась ему чернобровая санитарка.

– Хоть мы привычные ходить, но, раз довелось попасть к вам, придётся посидеть. Курить можно?

– Курить воспрещается.

– Ну… тогда будет скучно, как в палате лордов…

А газеты есть у вас?

– Есть.

Видно, понравилась Джаббарову эта чернобровая, он улыбнулся ей.

– На одну минуточку можно?

– На одну минуточку… можно.

– Мне, красавица, нужна бы сама военврач Ильдарская, – сказал Джаббаров негромко.

Весёлое лицо чернобровой стало серьёзным. Тогда Джаббаров, прикоснувшись здоровой рукой к её локтю, доверительно зашептал:

– Знаете, красавица моя… по делу нужна она мне.

– Красавица ваша интересуется: по какому именно делу нужен вам врач Ильдарская? – насмешливо сморщив свой вздёрнутый носик, спросила чернобровая.

– Поручение есть к ней. От её близкого друга.

– Дайте я сама вручу.

– Э, нет, красавица моя, велено в собственные руки. Заказное!

– Ну, если велено в собственные руки, вручай сам. Вон она идёт!

Шагнув вперёд, Джаббаров поднёс здоровую руку к козырьку:

– Товарищ военврач, разрешите обратиться.

– Обращайтесь.

– От лейтенанта Урманова. Приказано вручить вам лично, в руки.

Мунира улыбнулась. Джаббаров осторожно передал пакет, поднёс ещё раз руку к козырьку и отступил на шаг назад.

– Спасибо, товарищ ефрейтор!

Джаббаров хотел было ответить по-уставному: «Служу Советскому Союзу», но осёкся, размышляя, можно ли так отвечать в данном случае. Чернобровая заметила это и, закрыв рукой рот, чтобы не прыснуть со смеху, исчезла.

«Эх, – вздохнул Галяви, – кажется, уронили мы себя…»

Мунира вышла из палатки, спустилась к озеру и уселась под берёзой.

Две чайки скользнули к самым волнам и, взмыв в воздух, пропали из виду. Мунира долго смотрела им вслед, потом, как бы очнувшись, вскрыла конверт. Оттуда выпало написанное рукой Галима письмо и маленький блокнот. В ожидании какой-то тяжёлой вести Мунира вздрогнула.

«…Не нахожу слов, чтобы рассказать о своей радости и горе, Мунира. Нашёлся мой фронтовой друг Андрей Верещагин. Ты не знаешь его истории. Тяжелораненый, он попал в руки врага. Его заковали в цепи. А он ночью порвал цепи, убил немецкого часового и бежал в лес. Чтобы не звенела двухметровая цепь, он две недели ходил с ней, намотав её на руку. Так он и встретился с партизанами. И какое счастье! В этом отряде была Лида Звездина, давно, с начала войны, знавшая его. С Лидой мы встретились в тысяча девятьсот сорок первом году, после гибели нашей лодки. Это облегчило положение Андрея, партизаны оставили его в своём отряде. И – самое радостное – в этом отряде Андрей встретил… знаешь кого?.. Нашу Лялю! Нашу «дочь ветра»!»

– Ляля!.. Она жива!..

На глазах Муниры выступили слёзы.

«…Ляля, как и Андрей, попала, тяжелораненая, в руки врага (это произошло во время прорыва ленинградской блокады). Её пытали, таскали из лагеря в лагерь, заставили вырыть себе могилу и расстреляли, негодяи. Но могилу забросали кое-как снегом. В ту же ночь одна старушка, тамошняя колхозница, проходя мимо, услышала стон, откопала её и притащила к себе домой.

В течение пяти месяцев эта женщина, зная, что ей грозит смерть, тайком лечила Лялю и, когда Ляля выздоровела, отправила её в партизанский отряд. Ляля называет эту старушку второй своей матерью. Послушала