Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Что ж, тогда отдохнём немного. Днём у нас пошумнее.

Он залез на нары, улёгся поудобнее и, не раздеваясь, сразу уснул.

– Он больше двух часов в сутки не отдыхает, и то не всегда удаётся, – сказал Тимофеич, словно желая смягчить впечатление от того, что командир спит.

Только теперь Наиль разглядел лицо Тимофеича. Был он прямоносый, бровастый, с добрыми синими глазами и по-будённовски закрученными пышными усами. Его сменил боец, и Тимофеич отошёл от амбразуры.

– Кем вы были до войны, Тимофеич? – спросил Наиль.

– Я алтайский хлебороб. Слышали, верно, про пшеницу «элиту»? Возьмёшь в горсть – такая крупная, тяжёлая, шуршит, как шёлк. Ну, и труда в неё немало вкладывать приходится. Сначала собираем самые лучшие колосья с семенных участков. Зёрнышки каждого колоска кладём в особый пакет, а на другой год сеем их по отдельности. Потом из этих опять выделяем отборное зерно и снова сеем. Вот и получается эта самая «элита»… Простите, товарищ лейтенант… вспомнил я про свой колхоз, да и разболтался некстати. Ну, да и то сказать, не вечно война будет, вернёмся ещё к своим полям…

Тимофеич взял котелок.

– Принесу воды. Вы отдыхайте, товарищ лейтенант. Он на четвереньках выполз из блиндажа. Наиль лёг рядом с Комаровым. Командир легендарного редута спал, посапывая носом, как ребёнок. Наиль долго не мог заснуть. Вспомнилась последняя встреча с Хаджар в Казани, перед отъездом на фронт. Они любовались вдвоём с горы Ленинского сада родным городом ночью… Им казалось тогда, что они вечно будут вместе. И вот её нет…

Наиль проснулся от ужасного грохота. Комарова в блиндаже не было. Наиль выбрался наружу. На повороте траншеи боец словно прилип к ручному пулемёту.

– Как дела, товарищ ефрейтор?

– Встречаем «гостей». Вон ползут из-за кустов.

Как ни всматривался в ту сторону Наиль, он, кроме обглоданного пулемётным огнём кустарника, ничего не увидел.

А пулемётчик уже стрелял в том направлении короткими очередями. К нему присоединился станковый пулемёт Тимофеича.

Из кустарника поднялись немецкие автоматчики. Истошно крича и треща автоматами, они бежали к траншее.

Вдруг ефрейтор мягко свалился на дно траншеи.

Наиль схватил смолкший было пулемёт и в упор дал длинную очередь по группе немцев, приблизившихся почти вплотную к траншее.

…Из боевого охранения Яруллин ушёл уже ночью. Через несколько дней в армейской газете появился его большой очерк «Редут бессмертных». Его читали в траншеях, блиндажах, на артиллерийских позициях и в медсанбатах. С особенной радостью встретили его бойцы Комарова.

2

Товарищи по редакции, как могли, утешали Наиля Яруллина. Наилю было трудно слушать их. Не в силах перебороть себя, он часто видел Хаджар во сне, стонал как больной, просыпался весь в поту.

Как и раньше, дни его больше проходили в подразделениях, но теперь он не торопился в редакцию по окончании срока командировки. Среди бойцов передовых батальонов, где не знали о постигшем его горе, где к нему относились как к равному товарищу по оружию, ему легче было переносить своё несчастье. Он встречался со множеством людей. Все они были разные, непохожие друг на друга. Но у всех у них была, как замечал Наиль, и общая черта, особенно ярко проявлявшаяся в их отношении к жизни. Если в «редуте бессмертных» пожилой солдат говорил ему об алтайской пшенице, то в других подразделениях мечтательно вспоминали: кто о кузбасском угле, кто о белом золоте – узбекистанском хлопке; одни говорили о цитрусовых плантациях на Кавказе, у других загорались глаза, когда они рассказывали о новых нефтяных фонтанах в Туймазе. И Наиль всё больше укреплялся в убеждении, что душа советского человека и на войне остаётся душой мирного строителя, по-прежнему мечтающего о творческом, созидательном труде.

В каких только землянках за это время не переночевал и из каких только котелков не ел горячего, вкусного солдатского борща передвигавшийся по переднему краю корреспондент армейской газеты Наиль Яруллин! Не раз попадал он и под артиллерийские обстрелы и под бомбёжки с воздуха. Он видел яростные контрнаступления противника и стремительные удары наших штурмовых батальонов. Он, сражённый личным несчастьем, не искал смерти, но и перестал остерегаться её. Иногда он и сам удивлялся, как это пули ухитряются обходить его. И вот он «наговорил» на себя, как шутил потом Акимов. Его ранило. Ранило не на переднем крае, а у себя в редакции, куда он вернулся из командировки накануне вечером. Наиль торопился сдать в номер статью об агитаторе в боевом охранении. Налетели фашистские самолёты. Наиль, хоть и слышал шум моторов, не торопился покинуть вагон, а когда побежал в щель, было поздно – горячий осколок обжёг ему ногу, его повалило упругой воздушной волной.

В госпитале Наиля мучила не столько физическая боль, сколько душевное состояние. Ходить он не мог, правая нога была в гипсе, и теперь целыми днями и ночами оставался он наедине со своими мыслями. Как живая, перед глазами стояла Хаджар. И горько было Наилю, что погибло такое чистое, нежное сердце, что, не узнав счастья в детстве, Хаджар не успела испытать его и взрослой.

По всему фронту советские войска перешли в наступление. День победы был уже близок.

В эти дни Наиль наконец получил долгожданную весточку от Хафиза и вместе с ней недописанное письмо Хаджар…

Когда Наиль увидел дорогой почерк, ему захотелось уйти куда-нибудь в поле и там одному втихомолку читать письмо, никому не показывая своих мужских слёз. Ведь это письмо было частицей живой Хаджар, частицей её большой любви… Но, прикованный к постели, он мог лишь отвернуться к стене.

«…Сегодня был жестокий бой. Мы потеряли многих товарищей. Тяжело, очень тяжело терять боевых друзей. Если б я могла отдать им своё сердце…» – выхватил Наиль глазами слова из письма Хаджар.

И от сознания, что он бессилен даже ценою жизни своей вернуть любимую, стало невыразимо тяжело. Боль потери завладела им с новой силой.

Горю его не было границ. А болезнь, неподвижность мешали преодолеть его. Многие ходячие больные присаживались к его койке, пытаясь завязать разговор. Он отвечал что-то односложное. Беседу продолжать было трудно, и люди уходили от него.

Иногда он пытался писать. Но из этого ничего не получалось. Строки выходили мёртвые, холодные. Наиль перечёркивал написанное и, положив худые руки под голову, снова отдавался тяжёлым думам.

Однажды в палату, где лежал Наиль, вошёл уже пожилой, с закрученными по-будённовски усами человек в тёмном госпитальном халате. Одна рука у него висела на перевязи.

– Скажите, пожалуйста, где здесь лежит товарищ военный корреспондент? –