Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Расставаясь, Акимов задержал руку Наиля в своей.

– Смотри, Наиль, будь осторожнее!

Днём Наиль был в стрелковых батальонах, ночью пошёл с провожатым на «редут бессмертных». Было очень темно. Ни луны, ни звёзд. Только где-то далеко на западе стояло зарево пожара да кое-где поднимались дугой ракеты.

– Не спешите! – предупредил сопровождавшего его сержанта Наиль. – Очки мои ночью не так уж хорошо видят, – посмеялся он над своей близорукостью.

– А мы сейчас наладим это дело, товарищ лейтенант.

Сержант расстегнул ворот, оторвал белый подворотничок, откинул его на спину и опять застегнулся.

– Вот смотрите на эту белую полоску, товарищ лейтенант. Видите?

– Очень ясно вижу.

– В тёмные ночи всегда так делаем, чтобы не потерять друг друга. Это мы переняли у разведчиков.

Они шли по узким скользким тропкам, по лужам талой воды, обходя голые кустарники.

– Теперь уже недалеко, – шепнул сержант. – Не кашляйте, не шумите. Обнаружат – полоснут из пулемётов. Место открытое, пристрелянное.

Как они ни старались ступать тихо, немцы всё-таки учуяли их. Заработал станковый пулемёт. Трассирующие пули пунктиром летели над самыми головами. Наиль с разбегу шлёпнулся в лужу. Немец успокоился, когда, очевидно, расстрелял всю ленту. Лежавший чуть поодаль сержант подполз к Наилю.

– Живы, товарищ лейтенант? – спросил он полушёпотом.

– Жив-то жив, но вот очки потерял.

Они вдвоём прощупали дно лужи, но очков не было. Немецкий пулемёт молчал.

– Придётся прийти утром, – досадовал Наиль, потеряв надежду найти в этой тьме свои очки.

– Днём сюда и носа не сунешь. Если сейчас не найдём – пиши пропало, товарищ корреспондент.

Очки в конце концов отыскались неподалёку от лужи, в которую бросился Наиль.

Они спустились в траншею.

– Не ранило? – спросил выросший перед ними боец. Ему ответили вопросом:

– Где командир?

– У себя.

В блиндаж младшего лейтенанта Комарова они «вошли» ползком – сначала сержант, потом Наиль. Внутри было довольно просторно. На столе горела обычная на фронте, сделанная из снарядной гильзы лампа-коптилка. В углу притулился телефонист с прижатой к уху трубкой. На нарах спало несколько бойцов, один смотрел в амбразуру, перед которой был установлен пулемёт. Он даже не обернулся к вошедшим.

Кажется, сержант уже успел сказать Комарову, кого он привёл. Наиля встретили без официального рапорта.

– Из армейской газеты, лейтенант Яруллин.

– Добро пожаловать, наш редут рад гостям. Будьте как у себя дома. Что-то вы испачкались, – наверно, пришлось ползком добираться? Снимите шинель. Пусть просохнет.

Сопровождавший Яруллина сержант, попросив разрешения у Комарова, ушёл в другой блиндаж – «повидаться с дружками».

– Наверно, проголодались, лейтенант? Есть замечательная гречневая каша, – предложил Комаров.

– Не возражаю. Да, попасть к вам не просто, – сказал Наиль.

– Неужели? Я думаю сейчас не о том пути, который остался позади, а о том обязательном пути, который у нас у всех впереди.

– На Берлин! – уточнил боец, стоявший у амбразуры.

– Точно, Тимофеич!

Комаров кивнул головой в сторону солдата. Наиль увидел лишь его широкую, чуть сгорбленную спину. «Тимофеич». Значит, человек немолодой. А говорили, почти все – комсомольцы.

Комаров поставил на стол кашу, масло, хлеб, потом налил себе и Наилю по сто граммов.

– За нашу победу!

– За бессмертных героев! – добавил Наиль.

Несмотря на отпущенные усы и желание казаться старше, видно было, что Комаров ещё очень молод. Он был среднего роста, с веснушчатым широким спокойным лицом, на котором вспыхивала по-детски искренняя, а иногда мальчишески задорная улыбка. Он прибыл на фронт из училища месяца два назад и уже успел показать себя в боях.

– Хотелось бы узнать, почему вы назвали свою позицию так необычно – редутом?

Комаров кивнул в сторону бойца, дежурившего у амбразуры с пулемётом:

– Наш Тимофеич мастак находить такие названия. С его лёгкой руки и пошло.

Наиль повернулся к Тимофеичу, стоявшему теперь вполоборота к нему, но не мог как следует разглядеть его лица.

– Редут, товарищ корреспондент, – это не выдумка, – с готовностью отозвался боец, не прерывая наблюдения через амбразуру. – Из истории это. Один из моих дедов воевал против Наполеона, целый редут защищал на Бородинском поле… Про это ещё Лев Николаевич Толстой в «Войне и мире» писал. Наверно, читали? Книга хорошая.

Из угла, куда свет коптилки почти не достигал, донёсся голос телефониста, до того сидевшего молча:

– Алло… «Луна» слушает… Алло. Двадцатый? Сейчас.

Телефонист закрыл ладонью трубку и позвал Комарова. Тот подошёл широким шагом и взял трубку.

– Алло! Точно! Двадцатый! Спокойно. Здесь. Точно… Слушаю… слушаю.

Кончив разговор, Комаров опять подсел к Наилю.

– Начальник политотдела. Спрашивает о вас – дошли ли. Сказал, чтобы вы вернулись сегодня же.

– Хорошо. А сейчас – за дело. Расскажите о самом отважном вашем бойце.

– У нас, правда, трусов нет. Всё же, к примеру, можно сказать о комсорге Семёне Лаврове.

– Лавров – хороший пулемётчик, – вставил Тимофеич, всё не отходя от амбразуры.

– Вчера, или нет, позавчера, кажется, было это. Немцы пошли в атаку. И в самый жаркий момент пулемёт Лаврова замолк. Повреждение. Немцы уже к самой траншее лезут. Лавров кричит своему помощнику: «Гранатами!» А сам тут же под пулями разобрал и собрал замок пулемёта. И от его огня, поверите, ни один гитлеровец не ушёл отсюда живым.

– Где сейчас Лавров?

– Ранен. Раз ранили – не ушёл. Второй раз ранили – не ушёл. Когда ранили в третий раз, я его насильно отправил. Боевой парень.

В углу вдруг загремели пустые консервные банки. Комаров в ту же секунду выскочил из блиндажа. Повскакали лежавшие на нарах бойцы. Один из них встал около Тимофеича, и пулемёт сразу заработал.

Чтобы не пропустить ночной бой, Наиль вышел из блиндажа. Повсюду слышались выстрелы. Во тьме ночи мелькали зелёные и красные линии трассирующих пуль. При свете ракет они исчезали, потом опять появлялись. Где-то недалеко с воем разорвалась мина.

Наиль хотел пробраться по траншее вперёд, но его остановили:

– Туда нельзя.

Вскоре всё затихло. Откуда-то появился Комаров.

– Пока отогнали, – как бы невзначай обронил Комаров, обращаясь к Яруллину.

В блиндаже Комаров по телефону доложил о случившемся в штаб.

– Немного нам помешали, – сказал Комаров, подсаживаясь к корреспонденту. – На чём мы остановились? Насчёт комсорга… Я просил комбата представить его к ордену Красного Знамени.

– А что сейчас случилось?

– Немецкая разведка… Человек пятнадцать.

Комарова прервали те же консервные банки. Младший лейтенант мгновенно выскочил наружу.

Так продолжалось всю ночь, и они не смогли поговорить как следует. Начало светать.

– Вы теперь не сможете вернуться до самой темноты, – объявил Комаров всё с той же негаснущей горячностью. – Эх и попадёт же мне за это от полковника!

– Ладно, всю вину беру на себя, – заверил его Наиль. –