Девочки - Анжелика Николаевна Королёва

– Ну, всё, всё, поревели – и ладно, люди вон уже собираются, да и мне надо идти. Вот ключи от бабушкиного дома. Звони давай, как соберешься переезжать или лучше, приходи. Маринка в воскресенье пирог какой-то придумала печь, звала в обед.

Они переглянулись.

– Пирог? Приду. – Верка заулыбалась.

Сердце билось от какой-то только ей понятной радости, а душа выводила заливистое «Мой родимый край, место отчее, ты и праздник мой, и броня…».

Хо́хловское кино

– Мать моя, женчина, ты каво тут разлегся, Митька? Я т-те сколь раз говорил, не надо тут сидеть! Не надо! Это ж, знашь чё щас будет?! Понаедут эти киношныи, начнут орать, топтать, всё сносить к чертям! Не дай бог, на тя наступят! Давай, кыш отсюда!

Сторож музея Василий Петрович загонял во двор маленького рыжего котенка, которого подобрал на улице месяц назад и который весело носился на лужайке, прямо у самого центрального входа.

– Не до тебя мне вовсе, надо ещё свет пойти отключить наверху. Взял же на свою голову. Пшить!

Прикрикнул и даже притопнул на котенка старик – тот никак не хотел уходить. А тем временем солнце уже вовсю разливалось над летней румяной Хо́хловкой, первым на Урале музее деревянного зодчества под открытым небом.

Раскинулся он на живописном берегу Камы, недалеко от Перми, и как Остров-буян из сказки Пушкина, нависал большой горой над рекой, которая огибала его почти целиком. А соседняя деревушка, будто случайно здесь возникшая, должно быть, была довольна соседством с такой красивой махиной. Казалось, что здесь всё уснуло, но в то же время будто никто и не думал спать. А вот сегодня ещё, прорезая тишину, льется над этим островком протяжная лирическая песня.

Не с по морю, не с по морю, не с по морю,

морю синему, не с по морю, морю синему.

Плывет лебедь, плывет лебедь,

плывет лебедь с лебедятами,

плывет лебедь с лебедятами,

Со малыми, со малыми,

со малыми, со детятами

со малыми, со детятами…

С ревом и шумом подкатила к деревянному частоколу и воротам музея колонна: пазик, две желтые газельки, несколько легковых машин, один большой «MAN», грузовая тентованая «газель» и специальный фургон, из которого торчали морды двух лошадок. Старик Петрович с радостью подбежал, распахнул ворота, и машины заехали внутрь. Он любил встречать гостей, приезжающих в Хо́хловку, да ещё таких необычных.

Дружно, по-деловому из машин «высыпались» люди. Кто сразу пошел к зданию администрации, а кто, подхватив сумки с надписью «Костюм» и прочей нужной поклажей, понес их в избу Светлакова – импровизированную гримерку и костюмерную. Гости давно уже вели себя по-хозяйски, им даже выделили несколько изб, экспонатов музея.

Кучка крепких, модно одетых мужчин вышла из какой-то легковой красивой иностранной машины. Они встали около «MANа», своей светобазы, как у них её называли. Один из них напоминал престарелого, но современного «техасского рейнджера». На нем были джинсы, ковбойская шляпа, темные очки, рубаха навыпуск, утепленный жилет, остроносые сапоги. Он стоял, заложив руки за ремень с крутой фирменной бляхой и выглядел важным и смешным одновременно. Этот «ковбой» и был бригадиром осветителей, по-киношному – светиков. Водитель «MANа» нажал на нужные кнопки, спрыгнул с сиденья, и большая дверца сзади машины начала автоматически опускаться вниз.

– Стоп, парни, не разгружаем пока! – крикнул «ковбой» и пошел к небольшой группе людей, которые совещались тут же, кто сидя, кто стоя, у горы свежих необструганных досок. «Лопата» «MANа» так же медленно поднялась вверх. Песня, доносившаяся, кажется, прямо с неба, продолжала звучать всё заливистее.

По синёму по морю, по синёму по морю,

разнёс перьё, разнёс перьё,

разнёс перьё по чистому по полю…

– Ну что, Владимир Ильич, где снимаем? – обратился «ковбой» к бородатому худощавому мужчине, по всему видно, что режиссеру.

– Щас, Леонид Василич, подожди немного, решаем! – бородач был очень серьезным и, ответив бригадиру, продолжал разговор.

– Ага, понял! – «Ковбой» отошел в сторону.

– Владимир Ильич, а лошади когда нужны? – теперь к режиссеру пристала ассистент по реквизиту, высокая светловолосая женщина средних лет, похожая на шведку.

– Сейчас, Маша, сейчас. – Владимир Ильич махнул ей рукой, мол, «успокойся».

– Так может, мы их пока выпустим на травку, пусть погуляют? – устало проговорила она.

– Пусть погуляют, Маша. – Режиссер показал жестом на поле, куда-то в сторону.

Маша пошла к лошадям.

– А кто это там заливается? – спросил, словно из-под земли выросшего Петровича, «ковбой», поглядывая в сторону, откуда доносится пение.

– Это у нас, в доме Кудымова, приезжие горланють. Ваши тоже вроде? – пояснил сторож.

– Может, и наши. Давно приехали? – продолжал любопытствовать «ковбой».

– Так вчерась вечером приехали. Больно красиво поют, Леонид Василич. Ты небось в своей Москве-то такое не слыхал?

– Не слыхал, не слыхал, – смеется «ковбой». – Вчера, говоришь? А хорошенькие есть?

– Ой, так они там все красавицы. Но они не по этому делу, сразу видно.

– Да ладно тебе, я ж просто… интересуюсь. Хорошо поют. – снова заулыбался.

– То-то! И потом, – Петрович продолжал, – мужики у них тоже есть. Струменты с собой привезли, таки, знашь, диковинные. Один у них там, главный, видать, здоровенный такой мужик, – Петрович показал рукой в небо. – Берет какую-то бандуру, на гитару похожую, ложит её, знашь, на колени, а сбоку ручка, он её крутит, и музыка поет. От-еть, надо же а? Неужели за это ишо деньги людям платют?

– Сам удивляюсь, Петрович! Думаю, что этот и бесплатно петь будет. – Леонид усмехнулся. – Ну, пойду, надо хлопцам задание дать.

– Заходи, Василич.

– Конеш.

«Ковбой» опять пошел к группе во главе с режиссером, которая уже жарче обсуждала, с чего лучше начинать снимать. «Опять что-то переигрывают. Будет мороки», – подумал про себя Леонид, но вслух не сказал. Собрание подходило к концу. Тех же, кто не совещался, стало будто бы больше, они заполнили весь пятачок у входа на «чудо-остров»: оператор-постановщик слушал режиссера, пытаясь вставить свои «двадцать копеек», звукорежиссер уточняла, какой звук пишем, помощники художника мастерили что-то из лежащих рядом досок, ассистенты встречали только подъехавших актеров, помреж, она же «хлопушка», записывала что-то на листах бумаги.

Игорь, главный их художников, которые опять не спали всю ночь и готовили объект «Церковь Преображения» к съемкам, тоже стоял здесь. Он был худой и бледный, весь перемазанный краской, маслом и ещё чем-то непонятным. Рядом с ним его ассистент. Оба походили скорее на потерявшихся