Свободное падение. Шпиль. Пирамида (сборник) - Уильям Голдинг

– Поехали!

– Сперва надо кой-кого повидать, конечно.

– Тебе?! Кого это?

Меня осенила блистательная идея. Я осклабился.

– Кстати, а как Фредди Уилмот?

Эви некоторое время молчала, глядя в стакан. Потом выпила, поставила стакан со стуком.

– Я только из Швейцарии, с боссом своим туда ездила.

Я сверхзначительно осклабился.

– Ну, а этот – как?

– Патрик – лапочка. Все говорят. Я его обожаю.

Она вдруг захихикала. Десять секунд – и куда подевалось томное лукавство. Передо мной сидел бесенок. Эви Старого моста.

– Он – все отдать, да мало. Ну прям замечательный!

Высокий табурет качнулся, она уцепилась за стойку.

– Поехали!

– Вздрогнем!

– Пошли заглянем к твоим родителям.

– Ты это брось, Эви.

– Или к доктору Джонсу. Вот мужчина! Надо к ним заглянуть.

– Не думаю.

– Оно и понятно, что в Стилборне столько баров. А то как бы… Жалко, тут Патрика нет. Еще, пожалуйста!

– Прям замечательного.

Эви хихикнула громко.

– Он в постели замечательный. Все говорят.

Разгоряченный жидким бледным пламенем, я не мог уступить ей пальму первенства в нашем состязании остроумия:

– А на самом деле?

Но я, оказывается, плохо знал Эви.

– И на самом деле, – сказала она. – Получше тебя будет.

Урчанье беседы смолкло в углу. Все стихло. Я привстал с табурета и сделал несколько нелепых па возле стойки.

– Мы в постели никогда не лежали, – сказал я с хохотом, естественным, как дерматин. – Никогда! Ты это брось, Эви!

– В постели никогда не лежали, – подхватила она, кивая. – И без постели позже полвосьмого никогда. Ни разу, ни-ни! Ну, давай!

Я с хохотом поднял стакан. И совершил свою грубейшую стилборнскую ошибку.

– Опрокинули – жопки вверх!

Эви – очень осторожно – поставила на стойку пустой стакан. Заглянула в него, будто ожидала увидеть там муху или что похуже. Мрачная пара, обменявшись кивками, быстро поднялась и удалилась без единого слова. Эви подняла было руку, будто хотела откинуть волосы, но опять уронила. Посмотрела на меня искоса через стойку, оглядела молчащий бар, глянула сквозь стены на город. Выступила кривая усмешка.

– Все началось, – сказала Эви, – когда ты меня ссильничал.

В ушах у меня невыносимо звенело. Все было как в страшном сне. Что тут можно сказать? Простое, решительное, неопровержимое? В самом деле: что я сделал – мы сделали? Четверо членов муниципалитета встали как один и направились к двери мимо раскрючившейся и скрючившейся миссис Минайвер.

– Наверху, на горе, – пояснила Эви громко и обстоятельно. – В зарослях!

– Неправда!

– Добром бы я ни в жисть, – сказала Эви. – Я тебя не хотела. Мне всего пятнадцать было.

Дверь захлопнулась. Мы были одни. Снова меня подхватило теченье Стилборна, но на сей раз не шепоток-хохоток. Воды взревели над самой моей головой. Я бухнул стакан, бросился вон и встал под газовым фонарем на углу ратуши. Эви с хохотом встала рядом. Я еле сдерживался, чтоб не вцепиться ей в шею руками.

– Олли, лапочка!

– Уделала меня, да? Хорошо уделала!

– А то.

– И себя уделала.

Она хихикнула.

– Чего? Сразу обоих?

– Только и умеешь, что смеяться, смеяться, смеяться и…

– Крошка Одри. Вот я кто[36].

И качнулась ко мне, лучась. Но молодая луна и газовые фонари – вот и все, что ее освещало. Белая как мертвец, глаза и рот черные как лакрица.

– А пошла ты знаешь куда!

Она на мгновенье застыла. Потом стала серьезно кивать.

– А-а, – сказала. – Так. Хорошо.

Повернулась, пошла, все кивая, остановилась. Повернула обратно.

– Олли!

– Что?

– Ты уж прости. Только…

– Опоздала немного.

И сразу, вдруг, она опять стала прачкой, голова выдвинута вперед, сжаты кулачки.

– Ты! Станешь ты когда взрослым, нет? Это место. Ты. Ты и мамка твоя, папка твой. Вы для нас благородные чересчур, да? У вас ванная. «Я еду в Оксфорд!» А про… про тараканов слыхал, и…? Нет? Ладно! Во вторник. И ноги моей больше… Ни за что! Так что болтай себе, смейся. Ясно? Болтай и смейся!

– Черт! Про что мне болтать?

– Болтай-болтай.

– Да про что?

Она с ненавистью выдохнула мне в лицо:

– Про нас с папкой.

Повернулась и нестойко двинулась через Площадь. Только после эркера мисс Долиш снова овладела походкой. Я стоял, смятенный, пристыженный, впервые, несмотря на злость, по-иному увидев Эви в ее ежечасной битве за опрятность и красоту. Будто этот объект разочарования и страсти вдруг принял атрибуты личности, а не вещи. Будто я – будто мы могли бы заняться чем-то, музыкой например, вместо неотвратимых, неизбежных сражений. Чувство это было так сильно, несмотря на мою ярость, что я крикнул пустой Площади:

– Эви!

Она опять ровно переступала ножками. И поскольку из-за шума ярмарки она могла не услышать меня, секунду меня подмывало броситься за нею, аж в темную пасть Бакалейного тупика. Но я увидел, как засветилось папино окно, как мамина тень прошла по занавескам. И еще я увидел – или мне показалось – взгляд Эви и взмах расслабленной пятерни над левым плечом. И она ушла. Я потерянно поплелся домой – думать про эту неоткрытую личность и про странную ее оговорку.

II

После окончания своего первого оксфордского семестра я поездом поехал в Барчестер, а там сел в автобус до Стилборна. Я проторчал в Барчестере, сам не знаю зачем – бродил вокруг собора, пасся в книжных лавках, пока не спохватился, глянув на часы, что, если не потороплюсь, пропущу последний автобус. Я на него успел и зарылся в книжку. Будто пытаясь таким способом что-то продлить. Это «что-то» был никак не Оксфорд. Химия проглотила музыку и оказалась, к моей досаде и удивлению, отнимавшей все время работой. Я еле выкраивал небольшой досуг для тайного порока музыки, правда, весьма увлекательного. Вдобавок я рвался поскорей увидеть родителей, продемонстрировать модную ширину серых брюк, все про все рассказать. Эви уехала, Имоджен вышла замуж. Я был настоящий студент с соответственным пониманием долга и ценностей, без забот и печалей.

И – вот поди ж ты – углубился в книжку.

После старых обвалов

Новый идет водопад.

Протяженность без шири.

Место без меры,

Молитва без слез.

Нет, увольте, это не для меня, как он ни прекрасен. Я был ученый с одним тайным пороком. Зря я замахнулся на второй – он был мне уже не по зубам. Я отложил книжку, приготовившись ко всему, а меж тем автобус, по-коровьи качаясь, одолевал в темноте Старый мост. Я пронес два своих чемодана от остановки к нашему флигелю и обнаружил, что там темно. Нашаривая под