Возвращение в Вальбону - Йозеф Хабас Урбан

дома на одной из самых привлекательных улиц Праги после исчезновения сестры заволокла печаль. Мать первой начала опускать жалюзи на кухне, в которой проводила больше всего времени. Постепенно, когда в бурной череде событий терялись последние проблески надежды на то, что ее дочь объявится, она затемнила и другие окна. Отец, сосредоточенный на Ленке, сдался. Вилла постепенно начала превращаться в темный угрюмый склеп.

Тишину нарушало мягкое шлепанье шагов Яны. Остановившись у комнаты мамы, она заколебалась, потом положила ладонь на холодную латунную ручку. Дверь заскрипела, и ее согнутая фигура, как призрак, проникла в спальню. Она стояла в темноте у идеально застеленной постели. Только теперь она поняла, что даже не знает, почему они с Ленкой называли эту комнату маминой, ведь рядом с мамой спал и отец. Луч света осветил изголовье. Супружеская фотография давних влюбленных равнодушно взирала со стены. На ней было запечатлено что-то невероятно правдивое: оба глядели куда-то в безвозвратное, улыбаясь, наверное, потому, что не знали, какое будущее ждет их. Яна наклонилась, чтобы приблизиться к собственному прошлому. Она посмотрела на острое точеное лицо отца, его синие глаза – такие же, как у нее и у сестры Ленки, – сияли. Серые мамины глаза смотрели перед собой, и у Яны появилось чувство, что сейчас мама принадлежит только ей. Она встала на постель, легко дотронулась до рамки старой фотографии и услышала знакомые голоса. Из руки ее выскользнула листовка с надписью «Ищем своих детей». Закрыв глаза, она медленно дышала, ощущая все те запахи, которые напоминали ей о детстве. Каждой клеточкой своего тела впитывала она атмосферу некогда счастливой комнаты, перед глазами ее мелькали давно исчезнувшие образы. Почему они появлялись в ее голове, она не знала. Не знала потому, что человеческая судьба всегда была загадкой. Она постигла ее, и они вернулись.

– Мамочка… – прошептала она в тишине самое важное слово на свете.

Открыв глаза, она прижала одну ладонь к маминому праздничному платью, а другую – к отцовскому пиджаку. В темноте она услышала стук собственного сердца. В этот момент словно обновилась их связь. Яна перевела дыхание, стекло на старой фотографии холодило ее ладони. Именно оно напомнило ей о неизбежном равнодушии смерти.

Она стояла на постели, как на покачивающейся лодке, свесив вдоль тела руки. Мысли возникали, как потоки воды на палубе корабля среди разбушевавшегося моря. Она видела отца, его гордость за Ленку, когда та сообщила ему, что ее приняли на медицинский факультет в Мюнхене. Он смотрел на официальный документ, и глаза его светились так же, как на свадебной фотографии. Только мама беспокоилась, что Ленка будет слишком далеко от дома. И что от всего этого осталось? В голове ее крутились вопросы, ответы на которые она не знала. Она подняла с постели листовку с фотографиями студентов и спустилась на пол. Желтый свет в коридоре выхватывал из темноты островки ее пути, она безошибочно шла к Ленкиной комнате. Мама заперла ее на два оборота еще тогда, в сентябре, когда ее дочь не вернулась. Она говорила, что откроет комнату, как только дочка вернется, но до этого момента так и не дожила.

В течение всех этих лет в комнату никто не входил, отец проходил мимо запертых дверей со слезами на глазах, порой сжимая кулаки. И Яне за все это время до сегодняшнего дня не приходило в голову открыть дверь. Она остановилась, вынула из кармана ржавый ключ, который мама много лет тому назад повесила на кухне на крючок. Замок заскрежетал, двери в комнату, что были чернее ночи, открылись. Только свет преодолевает тьму, но кто победит, никому знать не дано. Воздух внутри был теплее, чем в коридоре. Затхлость и запах старой бумаги навязчиво обступили Яну, застывшую в немом ужасе. Первый шаг она сделала как во сне, ее охватило предвкушение новых поисков, и она скрылась во тьме, оставив на всякий случай дверь открытой. Тяжело дыша, она поднимала ногами пыль на полу, которая клубами взлетала вверх. Глаза набухали, как перед грозой. Не хватало только яркого света молнии и грома. Она решительно продвинулась на два шага вперед. Если бы не ее твердая решимость узнать, почему Ленка не вернулась, она бы отсюда убежала, захлопнула бы за собой дверь раз и навсегда. Но что-то заставляло ее идти дальше, кодом доступа для ее продвижения были слова «обнаружить», «добиться», «разгадать старую загадку». В этот момент ей было неважно, чем она пожертвует и останется ли в живых. Как мало кто из молодых женщин, Яна осознавала, что и ей придется умереть – раньше или позже, – но в глубине души она была убеждена, что этот час еще спрятан под покровом далекого будущего.

Никто наперед не знает свою судьбу, поэтому так упоительно бывает делать шаг по непроторенному пути. Первый шаг был решающим и для Яны. Но в тот день она и не представляла, какие препятствия ей уготовила жизнь. Она держала судьбу в ладонях подобно тому, как когда-то ее отважная мать держала ее жизнь в самом ее начале. Если уж Яна за что-то бралась, то не смотрела ни налево, ни направо. Ей было все равно, уволит ли ее директор Циммерманн, осудят ли окружающие. Тем единственным, кому надлежало выстоять, была она сама.

Она повернула голову – на стене из тьмы выглянула фотография Ленки с Яном. С рюкзаками за спинами, они оба улыбались по дороге в неведомое. В комнате, казалось, все было по-старому. Она пошла прямо к столу с компьютером, где стоял отодвинутый стул, как будто Ленка отошла от стола только вчера. Ее внимание привлек свисавший с потолка индейский ловец снов. Она слегка тронула его рукой – пыль, осевшая на нитках, посыпалась вниз. Яна села, только сейчас заметив, что возле монитора лежит расческа для волос. Подняв ее, она пощупала твердые зубчики. К пальцам ее пристало несколько черных волос. Она держала их перед глазами, от ее дыхания они двигались туда-сюда – немые свидетели, потерявшие свою хозяйку. Возле лампы лежало несколько сложенных карт, она бегло взглянула на одну, другую. Третья была картой Албании. Она поспешно разложила ее перед собой, чтобы найти этот проклятый пограничный переход, как там он называется. Пол за ее спиной затрещал, но, может быть, это ей только показалось. Лампа на ее лбу, по закону подлости, погасла, наступила тьма. Она снова услышала этот треск досок. Яна затаила дыхание, мороз пробежал по ее коже, покрывшейся пупырышками. Пальцы лихорадочно пытались привести в действие лампочку, но та лишь помигала и