Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский

не ищет сезонника. А столько насевать, как Аверьян Лихов, держать полную ограду скотины, и чтобы без чужих рук? Были, есть у него наемные люди и всегда будут, если его только не тряхнуть. До последнего времени держал одного Степку, а теперь вон заполучил с мельницей от Матюхи еще старика.

— Стало быть, два работника у Аверьяна? — спросил Павел Петрович.

— Один да один получается два. И прошлый год было два, кроме Степки, еще жила девка из-за Чулыма. И тогда два, и теперь два.

— Но, товарищи! — Павел Петрович потянулся к собранию через стол. — Попробуем разглядеть, дорогие товарищи, нынешних Аверьяновых работников пристальней. Кто такой Степка? Да это же родственник ихний, не самого Аверьяна, его Катерины. Сирота. Взяли в дом сироту восьми лет, сразу в школу отдали, учился у меня хорошо. И вот вырос, живет в семье не за чужого, за своего.

— Ширма! — все тот же неистовый голос молотобойца общественной кузницы.

— Да какая тут ширма, на одних правах, что Родька, что он. Если даже не родственник, так ничего страшного, парень сытый, одетый. Наступит срок, пойдет служить в Красную Армию. Теперь о старике, что на мельнице. Тоже человек одинокий. И, пожалуй, не помнящий родства. Прогони Родька его, куда он пойдет? Может, вы кто-нибудь примете его в дом и будете кормить? Нет? Так что, дорогие товарищи, надобно разбираться, что за работники в семье, сколько их и каких.

Василий Васильевич, слушавший учителя внимательно, сунул в руки Ипата-Ветродуя кисет (тому приспичило закурить, а своего табака, как всегда, не было) и подался на шажок от окошка, заговорил без горячности, во укоряющим тоном:

— Вот вы, Павел Петрович, секретарь нашей ячейки и учитель нашим детям и внукам, а говорите о кулаке по-доброму, мягко.

— Я должен говорить с кровью, со злом?

— Может, и без крови, но что их шибко жалеть? Они-то других особенно не жалели. Тот же Аверьян Лихов. Даст пуд хлеба взаймы, выговорит за него два. Али отработай с понедельника до воскресенья у Аверьяна в страду. А спекулянтичал? Это ж известно каждому в Займище, как спекулянтичал. Сколько было войн, ни на одну не ходил, куроводил тут над бабами, над солдатками, подминал старых и молодых под себя. — Василий Васильевич поотмахивался рукой от пристававшего к нему снова Ипата и наконец обернулся к нему. — Получил табаку, дай тебе огонька?

— Огонек у меня есть, возьми обратно кисет. А сватушку, значит, не жалко, что будем кулачить?

— Не жалко! — буркнул Василий Васильевич и рывком сунул кисет с табаком в карман стеганки. — Что его такого жалеть!

— И Варьки?.. Варьки не жаль, выгонят ее с Родькой из крестовика?

— А Варька, если хватит ума, возвратится домой. Не хватит — пусть пеняет на себя. Но она, что она, еще желторотая, а вот он, — Василий Васильевич опять обернулся к учителю и секретарю ячейки, — вы, Павел Петрович, человек большого понятия и партиец со стажем, проявляете лишнюю жалость. Кулака жалеете, всем известного мироеда, и этим, я думаю, вы, Павел Петрович, клоните вправо.

Тот опять поперебирал пуговицы на толстовке, но быстрее и нервнее, поправил на себе ремешок.

— Не думаю, Василий Васильевич, — сказал без обиды, но все же досадливо. — Мне кажется, вы клоните влево.

— Уклон! — снова выкрик молотобойца. — У товарища учителя правый уклон!

— Да позвольте! — повысил голос и Павел Петрович. — Я же не зачисляю Аверьяна Лихова, к примеру, в середняки. Кулак он. Но я хочу сам и призываю вас разобраться в точности, какой он кулак, насколько социально опасный. И нам надо добиваться точного разбирательства, по каждой кандидатуре отдельно, не допускать перегибов, они на руку классовому врагу. — Павел Петрович помолчал, требуя тишины и внимания. — Я предлагаю Аверьяна Григорьевича Лихова с семьей раскулачить, но не высылать. Поскольку особой опасности для нашего общества эти люди не представляют, сам Аверьян уже старый, больной…

— Не такой уж больной, вчера видел, бегает по усадьбе.

— Больной, повыпали волчьи клыки. Сын Родька еще молод, только ветерок в голове. Еще мнения будут? Кто еще хочет сказать? Василий Васильевич, в завершение?

Тот, как и многие, не удержался и закурил. Сказал, пыхнув толстенной, в указательный палец, цигаркой:

— С высылкой…

— Ипат Митрофанович?..

— А? Что? — откликнулся тот из-за спин, из дымного табачного облака. — Вы кого так называете, Павел Петрович, что ли, меня?

— Вас, кого же еще. Другого Ипата Митрофановича у нас в Займище нету. И не Ветродуем же вас по-уличному звать?

— Да я что, я ничего, — засмеялся тот желтозубо. — Меня хоть горшком назови, только в печку не ставь, насчет звания я негордый.

— Гордитесь тем, что не гордый! А по существу, что скажете? О Лихове Аверьяне?

— Дак можно так, можно эдак. Можно и оставить, все ж таки он, Аверьян, давал взаймы хлебушка бедноте.

— Значит, не высылать?

— Можно. Сам он еще ничего. Ничего. А вот Родька его, этот охальник. Этот зверюга! Ведь что сделал перед новым годом со мной?.. Ехал я из города, он, значитца, следом. Ну и налетел тучей на своем жеребце, сбил меня и мою лошаденку с дороги, в одну кучу свалил. Ведь какой варначина! Да он всю нашу деревню подомнет под себя, только оставь его тута…

— Начали за здравие, Ипат Митрофанович, кончаете за упокой.

— Не так говорю? Дак я вместе со всеми. Куда скажет обчество, туда и пошел.

— Ефросинья? — позвал Павел Петрович единственную представительницу женщин и девушек на собрании, и та молча встала, завязанная вокруг шеи платком, а заговорить не спешила. — Что ты думаешь, Фрося? Как поступить с Лиховым?..

— Не знаю.

— Что значит, «не знаю»?

— Как их кулачить, не знаю.

— Обычно активничала, не боялась высказать мнение, и вдруг сегодня не знать!

— Так я с шашкой на коне в кавалерии Буденного не скакала как Василий Васильевич, — Фроська посмотрела на того искоса, — книг с ваше, Павел Петрович, читать не приходилось, даже столько не видывала, откуда мне знать?

— Так что же ты, воздержишься от голосования?

— Присоединюсь, как Ипат Митрофанович, к большинству. — Она и на того поглядела, косясь.

— Другие что думают?.. — продолжал ставить вопросы Павел Петрович, так и не присев за столом. — Выслать или пусть останутся тут?

— Можно и тут.

— Пусть останутся! — загудели беззлобно скамейки.

— Ну что же, будем голосовать. — Павел Петрович расстегнул на толстовке верхнюю пуговицу — жарко и душно — тотчас же застегнулся. — Кто за то, чтобы Лиховых раскулачить и выслать, прошу поднять руки. Конечно, наше решение не окончательное, будет утверждать рик… Поднимайте, поднимайте, кто за. — Но рук не было. — Что же медлите, граждане? Василий