Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский

с изгороди ружье и тронул варежкой бараний малахай, сбил его на макушку. Уф! Перестало трясти, так бросило в жар. Стряхнув варежку с правой руки, коснулся лба ладонью, — точно, в поту. На лбу пот, а брови заиндевели, шурша, осыпается снежная пыль, на воротнике полушубка, ближе к подбородку, ледышки. А что будет дальше? Может, уйти, покуда темно?

На рассвете заржала, выбегая из-за кустов, черная, в белых пежинах лошадка. Родион удивился собственному спокойствию: ни озноба, ни жара; даже испугался спокойствия: вот сейчас вдарит из двух стволов сразу, и тому, кто едет, конец. Но может, еще пронесет нелегкая, кто бы ни ехал. Дай бог, чтобы пронесло! Дай бог, чтобы пронесло!

А бог не услышал мольбы, и двухстволка Лихова опять легла между пряслами, указательный палец правой руки, вылупившейся из варежки, подтянулся к спусковому крючку. Стрелять? Неужели-таки стрелять? А пегашка уже выбегала на прямую дорогу по направлению к стожку, ее передние ноги взбивали копытами снег, он летел брызгами; из ноздрей ровными порциями валил пар. Сквозь струю сизого пара Родька и разглядел за облучком саней контуры человека в дохе — того дьявола — и смело взял его на острие мушки, начал заводить ее в прорезь ружья. И подвел точно, а выстрела не услышал. И порадовался, что не прогремел выстрел. А когда пассажир, он же возница, опустил на плечи воротник пестрой дохи и повернул к стожку чисто выбритое, с короткими усиками лицо, Родька чуть не крикнул, тоже обрадованно: «Павел Петрович!» И тотчас вспыхнуло в памяти: «Мама и Ма-ша. Ма-ша мы-ла ра-му. Мы не ра-бы». Вот почему он после озноба и жара почувствовал себя на удивление спокойным: он знал, что не будет стрелять ни в кого! Вот почему он обрадовался, не выстрелив!

От стожка же, когда Павел Петрович проехал, уходил зверем, крадучись и петляя, чтобы запутать собственные следы. Хотелось поскорей скрыться, не попасть никому на глаза. И до деревни бежал, не было поблизости ни души. На окраине Займища издали увидел Ипата. Ветродуй, тоже на лыжах, держал направление в лес, за спиной у него болталась берданка. Побежал проверять петли на зайцев, попадется косач — снимет с дерева косача. «Ну и я, — подумал о себе Родион, — я тоже охотник на зайца, на птицу». И приготовился объясняться, что ничего не попало — не фарт. Но Ипат, кажется, не заметил его, пробежал стороной.

По пути к дому Родька завернул огородом через задние ворота к Матюхе. Но что за фокус, по двору бродит как-то обалдело скотина. Заскочил в дом — никого. И не только никого в доме, но выпотрошены сундуки и шкафы, что получше, стало быть, взято, а барахло валялось кучами на полу.

Родька вышел снова во двор. Мычали коровы, и блеяли голодные овцы. Лошадей не было; на лошадях, запряженных в кошевки и сани, Матюха бежал. Ты стреляй тут, а он — «До свиданьица, Займище!» Ну сволочная душа! Родька прицелился ногой к валявшемуся пустому ведру, явно брошенному в последний момент перед бегством, и подопнул его с силой; оно много раз подскочило, бренча.

10

Варька, набиравшая из поленницы дров, увидела мужа, он входил осторожно через задние ворота в ограду и ставил в уголок лыжи, снимал с шеи ружье. Варька бросила под ноги набранные было поленья — грохот заставил Родьку вздрогнуть — и пошла к нему под тесовый навес, пружиня сильные ноги с набухшими в валенках икрами.

— Ты где был, говори?!

— Ходил за поскотину, думал, не попадется ли на мушку косач, — успел оправиться от смущения Родька. — Да нет, не попался. Зайчишку видел и разок выстрелил — промахнулся.

— Не ври, Родька! Ты и с вечера куда-то ходил. — Варька подступила к нему вплотную и взялась за цевье ружья. Она чувствовала, происходит что-то неладное, да и говорили в деревне, отдельных будут кулачитъ, и богатые мужики шушукаются между собой, к чему-то готовятся, понимала, что не стоит в стороне от событий и Родька. — Сказывай, где был вчера, куда сегодня ходил. Ну?

— Что «ну»? — вспылил Родион и вырвал ружье, закинул себе за спину. — Не запрягла еще, понукаешь.

Варьку будто оплеснули кипятком, она вскрикнула и закрыла руками лицо, громко плача, запричитала:

— Затеваешь что-то, не говоришь что. Еще меня впутаешь? Не бывать этому! Вы с отцом виноватые в чем-то, а я-то при чем? Заморочил мне голову, я к тебе прибежала, теперь роешь яму обоим?

— Что выдумываешь о яме? Какая, где яма?

— А зачем с ружьем ходишь? Куда?

— Заладила, куда да куда. На кудыкино болото!

— И-и! — взвизгнула Варька, но тотчас умолкла, заслышав, что Родька говорит о ее отце, его тесте.

— …Это он, председатель ТОЗа, точно, роет нам обоим могилу. А почему и зачем, его надо спросить. Вот сходила бы к ним да узнала. Не бывала более?

— Нет. — Варька утерлась ладошкой.

— Надо сходить к нему и сказать: «Мы ж тебе не чужие, свои, дочь родная и зять».

И Варька, до этого зарекавшаяся, что ноги ее не будет на выселке, решила, что надо идти, поклониться отцу, попросить его, пусть он не гневается на них с Родькой, пусть пожалеет, заступится. Где видано, где слыхано, чтобы тесть разорял зятя, отец ссылал дочь родную? Да неужели он такой бессердечный? Да отец ли он, если такой?

И вскоре, запыхавшаяся в пути, с распахнутой на груди шалью, и взопревшим лицом, была на выселке, в родном доме, стояла посреди горницы и скрашивала — для начала спрашивала — отца:

— Это правда, что Лиховых будут кулачить?

— Правда. — Мать стояла у топившейся печки, передвигала ухватом чугуны и горшки, отец сидел за столом, завтракал: обмакнул половинку картофелины в зеленоватое постное масло и повторил: — Правда.

— А потом?

— Не исключено, что сошлют.

— И ты, мой отец, нам с Родькой ни в чем не поможешь? Не заступишься за нас?

— Нет.

— И нисколько не пожалеешь? Свою Варьку не пожалеешь? — всхлипнула она, утираясь концом шали. — Она сгинет где-нибудь, на чужбине…

— А она может не сгинуть. Варька может возвратиться домой. Мы ее замуж не отдавали. Может, мать отдавала, а я нет.

— Но если она, не спросившись, ушла, — Варька зашмыгала носом, — так ей теперь пропадать? Девятнадцати годов на двадцатом?.. Живой ложиться в могилу?

— Правда что… — кудахтнула у печки мать, Фекла.

Это дочку приободрило, она заголосила истошно:

— Не отец ты мне, а чужой человек, да еще злюка, и я ненавижу тебя, ненавижу! А чтобы пришла еще, поклонилась, так даже не думай, не жди! Был родной дом, теперь нету, были родители и тех