Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский

И он заснул тоже. Но увидел во сне что-то черное, страшное, увлекавшее в холодную бездну, и тотчас проснулся. Содрав с головы шапку, прислушался к дыханию отца: тихонько, но дышит. И чего ему не дышать, он еще крепкий, хотя и упал. Значит, опять нахлобучивай шапку!

Второй раз проснулся — в маленькое оконце вагона, оплавляя его, лился солнечный свет. В вагоне было еще холодно, и Родька решил укрыть потеплее отца. Потянулся к нему и наткнулся рукой на что-то твердое, стылое на его груди. И отдернул руку, догадался: отцова рука, значит, случилось! Быстро скинул с себя тяжелые одежины и сел на скрипнувших под ним нарах. Точно, неизбежное произошло: серые, с желтизной руки отца лежали одна поверх другой на груди, глаза затонули в орбитах, припорошенные волосом верхней кромки бороды, ресниц и бровей, рот приоткрылся, виднелись порченые желтые зубы. Вот такого, с оскалом, он отца своего раньше не видел. Мать проснулась ранее, может, еще до того, как случилось, сидела, закутанная в шаль, держала под щекой руку в темной варежке, с белым платком. Поверх тонкой ткани платка, по шерстинкам необшитой варежки катились торопливые слезы, она не пыталась их унимать.

Похоронили Аверьяна Силыча Лихова честь честью на кладбище, в кустиках, на виду у солнца и стоявших поблизости двух сосен, наверно оставшихся от былой непроходимой тайги. Отпевал покойного, когда забрасывали комьями смерзшейся глины могилу, дикий ветер, он свистел в голых кустах; потянула поземка, даром что светило солнце, вместе с глиной в яму посыпался снег. Свежий снег быстро притрусил холмик могильный, подравнял края.

Весь напрягшись и стиснув зубы, Родька стоял у этого сразу побелевшего холмика. Вот и все. Был отец, плохой ли, хороший ли, и нет его. И покуда был жив, лежал рядом, разговаривал и дышал, он, сын, не испытывал к нему ни особенного сочувствия, ни жалости; а теперь вот, когда его не стало, чувствовал — жаль, так жаль, что должен держать себя изо всех сил, чтобы не разреветься, чтобы не вывернулось наизнанку нутро. Да как же теперь без отца, пусть не шибко хорошего, жить?.. Без Варьки жить, без родного Займища, без Серка?..

Мать, опустившись перед могилой на колени, рукавицей бессмысленно перебирала с места на место снежный песок и плакала. Могильщик на деревянной ноге приволок только что сделанный крест. Не хватало надписи на его нижней перекладине: «Здесь покоится…» Но мать даже не заметила этого, она совала в руки могильщика бумажные деньги.

— Уж, пожалуйста… Уж поставьте тут без меня. — И побежала, путаясь в подоле расклешенной юбки, к саням. Родька шел следом за нею мрачный, не видя перед собой дороги. — Уж, пожалуйста! — еще крикнула мать и бухнулась в сани.

— А написать-то что? Кто умер и отныне покоится? — спрашивал тоже криком могильщик.

— Аверьян Лихов покоится.

— Северьян?

— Аверьян!

И опять ехали уже в жарко натопленной теплушке. Место старого Лихова оставалось свободным. Родька, прилегший к стенке после тяжелых и хлопотных минут и часов, протянул руку — пустота, тоже холодная, как та отцова рука.

А поезд отсчитывал колесами на стыках рельсов метры и километры. Разошелся, что и на станциях мало стоял. К вечеру попали в большой город.

13

Далее снова ехали на лошадях. И потому, что лошади эти были свои, знакомые каждой шерстинкой, и запряжены были в собственные, тоже знакомые-перезнакомые, сани, ехать было куда веселее чем поездом. В глазах Родьки все это воскрешало его былые поездки на базар с хлебом и мясом, особенно в праздники и под праздники, когда на дорогах было заторно, а на постоялых дворах и самом базаре завозно и людно. А хорошо, все равно хорошо! Где люди и лошади, там всегда хорошо! Родька похлопал вожжами по крутым бокам молодой Воронухи и крикнул привычно:

— Эге-гей!

Да и все-то ехавшие последнее время оживились, повеселели. Казалось бы, уезжали дальше и дальше от родных мест, забирались все глубже в тайгу, где и деревень-то было одна днем для погляда, одна к вечеру для ночевки, а шутили, смеялись. Заводили знакомства в пути. Даже в гости друг к дружке заглядывали: на ходу падали в сани новых знакомых и говорили обо всем, говорили больше, конечно, о своем будущем. И опять было удивительно: чем верней к своему будущему приближались, тем меньше оно настораживало и страшило. Там жили, будут жить и на новом месте! И уже по-хозяйски приглядывались, каковы новые места для хлебопашества, для разведения скотины. Сразу от города было голо, только местами березняки, хвойные леса и в отдалении не темнели; и сама земля, вроде пахотная, была с фокусом: едешь по ней — гладко и ровно, и вдруг дорога проваливается в огромное корыто балки, вершины берез в ней ниже краев. Спуститься с возом в экую глубь и то мудрено, а выбраться из нее вовсе не просто, надо припрягать к подводе еще коня, а то и двух лошадей. Теперь пошли не такие ровные места, с перевалами и распадками, но все-таки без ловушек. И лес был другой, сосновый, может, в пасмурную погоду и мрачный, а тут целыми днями сияло предвесеннее солнце, и глазам было жарко от распаленной бронзы сосновых стволов.

Родьке нравились эти не рубленные вовек сосняки. Нравились долины рек и речушек, испещренные кустиками. Чистых земель для пахоты было немного, но гари, гари частенько перемежались с лесами, раскорчуй себе десятину и сей.

Уж десятину-то человек всегда выберет в этом раздолье, подчистит. А больше, собственно, и не надо. Не-ет, он, Лихов, теперь будет умней, он выберет себе десятину, в крайнем случае полторы, и ему для себя, для семьи, конечно, хватит, займется другим делом, к примеру скотом — тут выпасы замечательные, пчеловодством можно заняться — в тайге должно быть много кипрея; вместо двадцати пудов хлеба лучше пуд меда куда свезти: и на возу не так видно будет и прибыльно.

В мелколесье дорога повела вверх по пологому склону, и Родион соскочил с воза, чтобы легче коню, пошел стороной. И впереди по обозу люди сползали с саней, шли стороной или сзади. Начала было выбираться из-под тулупа и мать, ехавшая все в тех же санях, запряженных парой, но Родька хлопнул рукавицей о рукавицу, заставил ее оглянуться.

— Думаешь сойти тоже? Тут некруто, сиди!

В глаза било яркое солнце, приходилось клонить голову, глядеть только под ноги, на дорогу. Знатоки утверждали, что должны скоро приехать, как только встретится первая же большая река, так