Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский

Что у нее на второе, она не успела сказать, с улицы донеслась перебранка ребятишек; тотчас завопил благим матом соседский Виталька. Женщины метнулись к окну. Алевтина первая разобралась, что там произошло: не поделили тележку, Виталька тащил ее в свою сторону, Ленька в свою; но этот хоть помалкивал, тот визжал, как под ножом. Но тележка на деревянных колесиках была его, Виталькина, и Алевтина крикнула сыну:

— Отдай, Леня! Я кому говорю?!

— Ну и пусть забирает! — Ленька даже толкнул тележку от себя, после чего Виталька, пятясь, покатил ее к своему дому. — И пусть больше не приходит играть, он рева и плакса. Ревушка-коровушка и, собственник!

— Кто-кто? — переспросила Алевтина. — Ревушка-коровушка и… кто?

— Собственник.

— А ты кто? И почему ты его так?..

— Он не дает прокатиться на тележке по новому мостику, отбирает: «Моя!»

— И ты у него, я видела, отбирал. И все равно он неплохой мальчик. А прокатиться ты можешь на прутике, получится, что верхом на коне. Покатайся немного и приходи, будем обедать.

— Я кормила его, — сказала Николаевна. — Сама ты, говорю тебе, не ожидая Родьки, поешь. Может, он еще задержится на полчаса, час, а то и больше с делами. На второе у меня жареная рыба.

— Свежая нельма? Нет? Стерлядь! — Алевтина легко оттолкнулась руками от подоконника. — Люблю жареную стерлядь, с картошечкой, с яйцом!

Но поклевала маленько, похрустела поджаренной кожицей рыбки, подгорелыми плавниками и отложила вилку, отодвинулась от сковороды: не надо. И желанная еда не кажется вкусной, желанной, если груз на душе. А на душе сделалось тяжело и тревожно и в голове муторно из-за того человека, с усиками, как два слизняка. Может, кто-нибудь и не догадывается, зачем приехал, а ей, жене вчерашнего бригадира, сегодняшнего мастера, известно. Она и тогда знала, что он за человек, на какие дела нехорошие сбивал мужиков и парней. Ох, боялась тогда Алевтина за своего Родьку. Успокоилась, когда перестал ездить к лесорубам и сплавщикам чужак-человек. И вот появился снова. С теми же усиками, в том же дождевике. И конечно, с прежними намерениями. У-у, противный!..

Алевтина накинула на плечи платок и выскочила из дома, хотела бежать сейчас же на плотбище, отыскать там Родьку и что-то шепнуть ему, от чего-то предостеречь, может, для начала просто позвать — ведь время — обедать и заговорить о том, что ее тревожит, дорогой; но выскочила из ворот и остановилась: перед нею был мокрый до пояса Ленька, он только что выбрался из канавы, с него капало и текло; он переступал с ноги на ногу, а в ботиночках — чав-чав. А на рожице, тоже мокрой, все вместе: огорчение, радость, довольство, испуг.

— Ты как это сумел?

— Скакал на прутике по мосту и свалился.

Ну вот, научила сама! Пришлось тут же, на скамеечке под окошком, сдирать с него мокрое, грязное, принимать в окошко от свекрови сухое и одевать наездника, обувать. Переодела, переобула — иди, снова скачи.

— Да не падай больше! Ты слышишь меня?

Задержалась, следя, как скачет опять постреленок, да и не пошла на плотбище искать Родьку: уж сейчас-то, немедленно, ничего с ним не сделается, а придет обедать — поговорят.

2

Зима была вьюжная, снежная, а весна выдалась дружной, и высоко нес сквозь тайгу полые воды Чулым. Под затонувшим до взлобья охровым яром катились тоже охровые, со стальным блеском валы, догоняли друг дружку и, схлестнувшись, били о берег, взметали фонтаны охровых брызг.

Родьку у самой кромки обрыва обдавало и влажным дыханием Чулыма и жесткими брызгами, а он не двигался с места, стоял лицом к набегающим волнам, вынеся одну ногу вперед. Всей грудью, всем телом своим ощущал он напор полноводной реки. Не сила, а силища! И тут бы гнать, гнать, пользуясь силищей, вниз по реке тяжелые маты, плоты, а их-то и нет, не готовы. Рубили и трелевали лес хорошо, пока огребали солидные премии; но вот премий пока нет, поскольку нет готовых матов, плотов, и скисли, увяли вчерашние передовики и теперь уж больше не баграми орудуют — удилищами. Еще когда-то появится журавль в небе, а тут синичка да в рот, или, оголясь до пояса, загорают на припекающем солнце и уж тешат себя и друг друга шутками-прибаутками, былью и небылью.

А работать все-таки надо.

Родион обошел штабеля бревен, накатанные тут же, по берегу, и заглянул вниз, на песчаный откос, блестевший под солнцем до рези в глазах, на людей, разметавшихся по песку. Отдыхают! Отдыхают и эти!.. Пять человек, сидя и лежа, молчат, слушают: один, вытянувшись на спине и прикрыв кепкой лицо, что-то монотонно рассказывает. Да это тот, михайловский, бормотун!.. Стараясь не шуршать о песок сапогами, Родька направился к нему. Подойдя, сказал вполголоса, чтобы все же не напугать человека:.

— Старые песни и басни, дедок?

А человек знал свое, бормотал, даже не осекся на слове. Кум его Осип Макарович, с обесцветевшей бороденкой в три волоска и заметно усохший, подал голос:

— Я тоже ему говорю: «До какой поры, кум!»

И кум кума, выходит, не слышал: из-под темной заношенной кепки выкипало с чуть заметными перепадами:

«…И приблизятся годы, о которых ты скажешь: «Я их не хочу…» И осыплется каперс желания, — ибо уходит человек в свой вечный дом… И расколется золотая чаша, и разольется кувшин у ручья… И прах возвратится в землю, которою он был, и возвратится дыхание богу, который его дал… Суета сует, — сказал проповедовавший в собрании. — Все суета».

— Проповедуешь, все проповедуешь, дед?! — клонясь, Родька сдернул с его лица кепку. — Ба, да он тоже седеет. — В голове христолюбивого старика был клок черных волос, клок белых. — Не бормотать надо, отче, работать. Понимаешь по-русски: работать!

— А я о чем ему говорю? — опять вклинился в разговор Осип Макарович. — Говорю, надо двигаться нашему брату, обязательно двигаться, не лежать, как помещик какой. — Поудобней усаживаясь на песке, старик потер бок, на котором, было, лежал, погладил спину. — А то и простудиться недолго. Да и пролежни от нечего делать можно нажить. Вместо мозолей трудовых на руках.

— Катать бревна надо! Плотить! Без остановки плотить! — уже бушевал Родион. За годы своей беспрерывной работы на лесозаготовках и сплаве, причем больше не рядовым, он раздался в плечах, стал еще коренастее, выглядел этаким крепышом, в особенности сегодня, в шароварах из чертовой кожи и в болотных, с раструбами голенищ сапогах, и, конечно, обрел