Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский

Впереди гикнули двое парней, и тотчас взвизгнула и засмеялась какая-то девушка. Защищаясь от солнца, Родька поглядел из-под руки, подставленной к переносью. Парни и девки, еще вчера чужие и незнакомые, сегодня играли в снежки, и какой-то звонкоголосой попало за ворот, она крутила головой в мужском треушке и смеялась. И значит, повлажнел снег, раз он слипается. Родька наклонился, чтобы подхватить мокрого горсть, и в это время ему тоже залепили комком снега в затылок. Кто бросал, он не видел, только заприметил, что девушка в обшитых бисером камасах, в голубом полушалке поверх темной жакетки быстро спряталась за головы своих лошадей и пошла впереди их, коротко взглядывая назад. Она, подумал Родион. Она была из пригородного Баранова. Еще в те первые дни, видя ее, Родька дивился: красивая. До чего же красивая! На какой-то стоянке они вместе поили лошадей у колодца, о чем-то пустячном перекинулись словом. А теперь их подводы оказались поблизости, разделял их только Иван Степанович своими нелегко нагруженными возами.

И опять, едва Родион зазевался, в него прилетело. Теперь он успел разглядеть, бросала она, и тоже скатал не шибко твердый комок, размахнулся и бросил. Правда, угодил только в их расписанную цветами дугу; уже от дуги снежные брызги задели и ее, шалунью. Она размахнулась и бросила, попала ему в грудь. И вскрикнула:

— Есть!

А он, Родька, не попадал, его снежки, хотя и летели свистя, падали то с перелетом, то с недолетом. Но он не расстраивался, утешал себя тем, что не стремится попасть (и, может быть, не стремился), чтобы не поранить ей, красивой, лицо. А вскрикивал тоже азартно:

— Получай там!

— За молоком, снова за молоком!

— Ах, так!.. — Он скатал два кома-снежка, чтобы кинуть быстро один за другим, и первый успел бросить, он разлетелся на крошки под ногами у девушки, второй задержал, уже поднятый над головой: а хорошо ли он делает, так ли? У него умер отец, кроме того… кроме того, хотя далеко, но есть жена, Варька, а он тут дурачится, будто мальчишка. Как же его должна осуждать мать!

И Родион, робея, опустил снежный ком и медленно повернулся в сторону матери. Только никакого укора на лице ее не было, мать сидела на возу, впервые за всю дорогу оттаявшая, с расцветшими голубыми глазами, влажными не от слез. Она сидела без тулупа, сбив на затылок головы клетчатую шаль с большими кистями, как бы открытая небу и солнцу, с любопытством наблюдала за игрой молодежи в снежки. И Родька бросил-таки приготовленный ком, правда, не поверх двух подвод, в третью, заползавшую на бугор, не в девчонку, которая там крутилась, а левее, в кусты.

За осиленным перевалом был еще перевал; далее дорога повела вниз, к издали видневшейся заснеженным плесом реке. Река оказалась Чулымом. Удивительно: ехали, ехали да и попали на свой Чулым, только с другой стороны. Река показала себя, когда текли к ней с перевала, но было до нее еще неблизко, пока двигались, успела перемениться погода, заволокло сизыми тучами солнце, повалил лапчатыми хлопьями снег.

Заметенные снегом, и притащились к реке, переползли ее по льду и поднялись некруто на охровый яр, скучились возле конного двора. От него уходила в снежную муть улочка из домиков с четырьмя окошками каждый, с крылечками на две стороны. И был еще дом, на отшибе, с высоким крыльцом. С того крыльца донесся молодой и веселый, прямо-таки мальчишеский голос кого-то из местных. На этот голос и протолкался сквозь толпу Родион. Точно, с виду мальчишка, наполовину утонувший в сапогах с голенищами до пахов; его немного взрослил полушубок дубленый, перехваченный широким ремнем, и буденовка с красной звездой.

— Алексейко, тебя Захаров! — позвали его сверху, из приоткрывшейся двери.

— Сичас! — откликнулся паренек в буденовке, это и был Алексейко.

Он взбежал на самый верх по ступенькам, снизу на ступеньки поднялся другой человек, тоже в дубленом. Этот человек появился как бы из летевшего снега, из мглы. На нем была лохматая шапка с опущенными ушами. Он немного постряхивал с нее варежкой снег и, широченный в шубном, приземистый, что-то прописклявил чуть слышно, а потом вдруг трубно забасил.

«Матюха! — едва не вскрикнул от неожиданности Родька. Матюха Пентюхов был уже здесь. И, как видно, уже обосновался возле начальства. — Ну и ловкач! И, конечно, подлец!»

Жизнь вторая

1

Николаевна доваривала обед, шустро бегала от печной плиты к кухонному столу, от стола к висячему шкафчику с посудой, а один глаз держала, на открытом окне: там, за окном, играл с соседским дружком внук Ленька. Накануне прошел дождь, обмыл старую траву и подмолодил зелень распустившихся тополей и березок, и теперь вся их улица посвежела, весь деревянный поселок выглядел новым, помолодевшим. В неширокой канаве, что тянулась под окнами, со вчерашнего сочилась вода, поблескивала на солнце; на бережочке этой канавы и толклись двое пацанов, выбирая из кучи сваленного обзола бруски и дощечки; они строили через канаву мост. Николаевна опасалась, что сорванцы забредут в воду и начерпают в ботиночки; Ленька, этот как промочил ноги, так заболел.

— Осторожно, ребятки! — который раз предупреждала она пацанов, сама переставляла на плите кастрюли и сковородки. — Ступать по сухому, не касаться воды! А то промочите ноги, заболят горлышки, придется дома сидеть. А кому охота в эку пору дома сидеть? — Она повела глазом по верхней части окна, по голубеющему там весеннему небу. — В эку пору только на воле и быть, играть в прятушки да строить мосты.

И тут, прислушавшись к детским голосам, Николаевна поняла, что внука и его дружка на канаве уже нет, их что-то отвлекло от затеи, они бегают возле калитки, под крайним от нее топольком.

— …Быстрей залезай, Виталька, быстрей! — бубенцом звенел внучек. — Видишь, он забрался туда, а спуститься не может, боязно.

— У меня скользят ноги.

— Тогда наклоняйся пониже, я на тебя заберусь и полезу сам.

Николаевна подошла к окну и легла грудью на подоконник, да так и приклеилась к нему, обогретому солнцем. Ребятишки были поблизости; соседский Виталька стоял на карачках, а Ленька, взобравшись к нему на спину и держась обеими руками за ствол тополька, пытался вскарабкаться по деревцу. Но поставит на сучок ногу, она соскользнет. Опять тянет свою коротенькую, в тупоносом ботинке. А ручонками держится цепко, и все маленькое тело его так напрягается, того гляди, вылупится из куртки.

Надо было как-то предупредить шалуна, чтобы он не баловался, куда не надо не