Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский

Варька выбежала на мороз и, кое-как укутавшись шалью, кинулась за ворота, там свернула в проулок, на дорогу, что вела в Займище. Дул ледяной ветер, она не отворачивалась от него, шла. Сзади ехал займищенский мужик на двух лошадях, предложил, когда поравнялись, сесть в свободные сани — не села. Дойдет пешей! Не замерзнет, а если замерзнет, — пущай! Но лучше, конечно, дойти целой и невредимой, уехать куда-то и там, вот там, не обронив слезы единой, сгинуть в снегах.

Родьку встретила опять во дворе, они со Степкой грузили на сани-розвальни какие-то ящики. Погрузили, закрыли брезентом, и Степка выехал из ворот.

— Куда он? — спросила без него Варька.

— Тут недалеко, за Чулым. Была на выселке? Разговаривала с отцом?

— Говорила. Да ну его!.. Ты же знаешь, какой он есть. И сказал, да, Лиховых раскулачат и, вполне может быть, что сошлют.

— Знаю, — огрызнулся Родька. — И без него знаю.

— Так надо что-нибудь делать.

— Так вот делаю: отправляю кое-что за Чулым, к материной родне.

— А надежная это родня?

— А кто ее знает.

— Так надо же делать что-то еще, остальное спрятать где-нибудь здесь. — Варька метнулась под навес, где валялась солома. — Где-нибудь закопать.

Родька пошел за нею, озираясь, и стрельнул к погребу, вырытому прошлой весной. Там они прятали зерно. Ни один человек в Займище, кроме своих, в том числе Степки, про этот погреб не знал. В нем и теперь лежали мешки пшеницы, оставшиеся от проданного уже после торгов. Но сколько они занимали там места! Родька открыл люк и спустился в подземелье по лесенке.

Не утерпела, спустилась и Варька, осмотрела потайник при зажженной спичке:

— Вот тут и спрятать которое подороже, чем возить куда-то, к какой-то родне. — Обратно, в шубе и пуховом платке, протащить себя через лаз не могла, зацепилась за что-то, застряла, и Родька снизу бубнил: «Ну, что ты тут? Скоро ты?» А что она могла сделать? Пришлось опять спускаться на дно, сдирать с шеи платок и проталкивать его поверх головы. Завозила пуховый в глине и плесени, отчищать по-настоящему некогда, унесла и сунула за ящик в сенях. Тем более некогда было обихаживать себя Родьке, дай бог вынести из чулана, подтащить к погребу сундуки, приготовленные матерью и отцом. С тяжеленными управлялись с Варькой вдвоем, те что полегче, носили поодиночке.

Поздней, уже в сумерки, Родька стоял на дне погреба, Варька толклась наверху, подавала ему сундуки. Один крест-накрест обитый жестяными широкими лентами, не проходил в лаз и Родька командовал снизу:

— Другим боком его поверни!

— Поворачивала, все равно не проходит.

— Подруби топором края лаза! Бревешки!..

Варька притащила из старой избы топор, размахнулась и тюкнула, да угодила не по бревешку, по сундуку, боковая доска отлетела, в широкий пролом глянуло что-то мохнатое. Не смогла утерпеть, запустила в пролом руку и пошевелила там пальцами: овчины, готовые, выделанные, знай шей из них полушубки и шубы, не прохватит никакой на свете мороз.

Во втором большом сундуке (первый, подтесав бревешки, с грехом пополам пронесли) оказалось другое богатство. Этот сундук перед спуском Варька открыла: чего-чего только в нем не лежало, сверху шитое, а в середине отрезы, белое, голубое, коричневое, — у Варьки зарябило в глазах. Хотела проверить, что на дне сундука, да Родька закричал снизу:

— Ты что там уснула? Давай!

— Даю, Роденька, не сумлевайся, даю. Вот только придвину к самому лазу и — получай, прячь понадежнее. Держишь?

— Держу.

Была плетюха с холстами и полотенцами; был ящик со всяческим инструментом, слесарным, плотницким, шорным, сапожным; оставалось подтащить к четырехугольному лазу небольшой, но тяжелый ящик с чем-то таким, что дребезжало и погромыхивало. И опять же из чистого любопытства, Варька приоткрыла крышку и заглянула искоса внутрь. Фарфоровая посуда! Чайная с голубыми цветочками и столовая в золотых ободках. Наверно и не держанная еще, в доме свекровки и свекра Варька такой не видала. Понатужившись, она начала придвигать ящик к самому лазу и в это время почувствовала, что под досками похрустывает и позванивает как-то особенно вкусно и сладко. Скорей окликнула Родьку:

— Держи там!

— Держу.

— Не тряхни, может разбиться, — посуда.

— Чувствую, что посуда. — Он принимал ящик на грудь, обхватывал обеими руками и уносил в дальний угол погреба осторожно, кажется, не дыша.

А Варька все равно слышала, как переговариваются чашки, тарелки, так и щебечут пичужками… Уж и погреб закрыли, сверху завалили соломой, а в ушах все стоял птичий клекот, фарфоровый звон, а перед глазами поднималась — из их подземного клада — разноцветная радуга.

11

Февральским пасмурным утром тяжело груженный санный обоз выполз из притихшего Займища; да и в обозе притихли и присмирели, больше ни истошного крика, ни плача, только скрип полозьев о снег; голова колонны закопалась в сонно заиндевелый кустарник начинавшегося сразу за деревней распадка. А они двое — Варька и Родька — все стояли посередине дороги против крайнего в Займище дома с обмерзшими окнами, потому незрячими; изревевшаяся за последние дни Варька повисла на мужнином плече и запричитала с новой беспомощной силой, охрипло:

— Ой, да что будет, что будет с тобой на чужбине? Да как жить, пробиваться мне без тебя в Займище?! Да тепереча у меня ни отца, ни матери, хоть они и неподалеку, за перевалом, ни свекровки, ни свекра поблизости, ни тебя-я-я! — растянула она голодной овечкой и вдруг сорвалась с Родькиного плеча, бухнулась в снег.

— Ладно, — сказал Родион, подхватывая ее под локоть и поднимая. — Может, еще как-то устроится.

— Что устроится? У других, может, устроится, у нас с тобой нет. Нас с тобой разлучили навеки. Ох, навеки вечные разлучили!

— Да с какой стати навеки? — встряхнул ее, скисшую, Родька. — Вот устроюсь там и дам о себе знать, ты летом на подготовленное приедешь.

— Да как я приеду к тебе с багажищем, вон он в подвале, его там на десять подвод?

— Продашь грузное, лишнее.

— Да когда я и чем торговала? Я и в городе, на базаре была один раз, продавала чеснок и не продала ни единой головки.

— Степка поможет продать, он не чужак какой-нибудь, свой. Степка и проводит на станцию, посадит в вагон. Поезд привезет, куда надо.

— А дальше? Как ехать дальше, если понадобится ехать опять не на поезде?

— Как, как! — загорячился Родион. — Ты сама вчера согласилась остаться, теперь спрашиваешь меня как. — Накануне вечером выяснилось, что их семье придется ехать только на своих лошадях, а всех лошадей осталось две пары, что дополнительных подвод даже до станции железной дороги председатель сельсовета не даст. А много ли