Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский

— Я поднимаю. — И он просунул меж двумя головами переднего ряда свою вялую, в обмошившемся рукаве.

— Куток?

— А, пожалуйста! — Сам молотобоец так и не показался, из-за боковины русской печи выстрелила рука.

— Двое, — объявил Павел Петрович. — Кто за второе предложение? — Он пересчитал руки. Пересчитал снова, потому что поднимались все новые. — Большинство. Кто против?.. Против нет. Стало быть, подавляющее большинство. — Он прибрал на столе бумаги, ссовал их в тощую папку. — Завтра утром доставим в район. Что тут говорено, товарищи, пока тайна, не разглашать. А теперь предлагаю спеть «Интернационал». Василий Васильевич, ты после Конной армии мастер, а мне по должности в школе положено петь, начинаем. Раз… Два… Три!

Вставай проклятьем заклейменный,

Весь мир голодных и рабов…

К двум голосам присоединились остальные, и кое-как освещенная лампой половина сельсоветского пятистенника загудела, казалось, раздвинула бревенчатые венцы.

9

В глубине своего огорода, за баней, Родька перелез через затонувшую в рыхлом снегу невысокую изгородь и встал на лыжи, ощупью застегнул на тугих носках валенок ремни крепления. А шага, даже одного шага, вглядываясь в густую синеву раннего утра, не сделал, только надломил малость в коленном суставе правую ногу. Так обязательно и идти, кого-то там караулить? Да может быть, никакого раскулачивания и не будет, одни сивые бредни Матюхи. «А беднота собиралась вчера, — другой голос изнутри, — ведь что-то решала?..»

Правая нога Родьки двинула вперед широкую самодельную лыжу, бороздя снег, а левая потянулась за нею, как бы не размышляя, идти или погодить.

Снова остановился уже против сельсоветской усадьбы, со стороны поскотины и темневшего в отдалении леса… Накануне вечером не усидел дома, не завалился, как всегда, с Варькой в постель сразу же после ужина, а пошел посмотреть, что делается в сельсовете и клубе, действительно ли где-то там заседают ячейка и беднота, как уверял Пентюхов, решают их судьбу. Бревенчатый пятистенник сельсовета, еще издали заметил, был освещен; и такой гул в нем стоял, аж дребезжали оконницы. Привстав на носки и оглядываясь, нет ли кого поблизости, — будто бы никого, — Родька прошел впритирку с заплотом до обросших куржой зауголков и поверх ледяной корки на стеклах заглянул внутрь помещения. Там стояли плотной кучкой, в затылок друг другу, его, Родькины, односельчане и пели «Интернационал». Не ребятишки-школьники пели (мало ли певал и он сам), а взрослые люди, бородатые и усатые мужики и только сбоку в первом ряду, повязанная серым платком, — женщина, Фроська. Она пела не так азартно, как некоторые другие, но старательно выводила мотив.

Это есть наш последний

И решительный бо-о-ой!..

Ее голос выделился из всех и долго парил над мужскими, звонкий и чистый. Ипат Ветродуй, стоявший тоже передним, пел широкорото, но как-то неслышно, при этом под его реденькой бороденкой ходил вверх-вниз легкий, казалось, порожний кадык. Всяк по-своему пели и остальные, кто свободно и лихо выпятив грудь, кто немного смущаясь, потому глядя под ноги, на пол, выходило же у них хорошо. И Родька подумал, что не случайно они так складно поют, значит, есть и у них своя вера, своя правда и, может быть, поправдивей и повернее, чем у него. И он тут, под окошком, наверняка долго стоял бы, увлекшись неслыханным ранее пением, да где-то поблизости, на каком-то насесте взбалмошно кукарекнул петух и вспугнул его, он отскочил к зауголку.

И теперь, в липкой темени займищенских задворок, его, занятого воспоминаниями, вспугнул тоже петух, может, тот же, беспокойней других и горластей. Родька рванулся вперед и тотчас услышал скрип собственных лыж и скырлыкание палок о снег. Они скрипели и скырлыкали не так сильно, как ранее, с предосторожностью и с опаской. Так обязательно и идти и кого-то там караулить и убивать?..

Вскоре петухи горланили по всему Займищу, и были это третьи, предрассветные петухи; кое у кого по заречью уже светились желтовато окошки; а синяя мгла над открытой поскотиной как бы линяла, где-то далеко, далеко на юго-востоке, над чулымской тайгой проступала заря, еще не цветная, чуть светлая, даже было это только дыхание света, не свет. Хорошо, что встал рано, не залежался, пройдет мимо деревни, все-таки в темноте, не замеченным.

Только не было, совсем не было прежней уверенности, что надо идти. Идти, мстить за тот хлеб!.. За кобылку карюю, за старую, добрую Воронуху!.. За раскулачивание будто бы с высылкой!.. Нет, чувствовал Родька, он не может разжечь в себе возмущение, поднять его до вчерашнего уровня, сколько ни пытается восклицать. Временами ему казалось, что он только потому и не возвращается тотчас досыпать с Варькой, идет, что хочет утолить свое любопытство, увидеть, кто там поедет в район на сельсоветской пегашке, в сельсоветской дохе с пестрыми рукавами, что за дьявол, какой он из себя.

Огибая затонувшую в снегу изгородь, а далее распадушкой, между кустами Родька выбрел на луговину и устроился за стожком сена неподалеку от дороги, шагах этак в семидесяти, может быть в ста. Чтобы не мерзнуть — а было, наверно, под тридцать, — надрал сена и набросал себе под ноги да и сам наполовину втерся в стожок. С дороги, кроме стожка, его прикрывала еще загородка, вся в куржаке, а сам он в щель между пряслами видел темный отрезок дороги, по крайней мере угадывал в синеве; посветлей будет, разглядит и лошадь и человека. Он и ружье положил возле локтя, просунул стволы между пряслами. И теперь бы соображать, в какой точке дороги встретить выстрелом дьявола, как его не проворонить, не упустить, а он, Родька, опять начал сомневаться, зачем он пришел сюда, какой толк кого бы то ни было убивать. Да убьешь одного, поедет с бумагами второй, третий поедет, вон сколько их было на собрании и пело; всю бедноту займищенскую, всех партийцев не перестреляешь, одного порешишь, а вторым порешенным окажешься сам. Нет, не надо было идти на это черное дело. Если даже тебя не поймают, не разоблачат, ты все равно будешь мучиться угрызением совести: лишил жизни односельчанина, принял на душу грех.

Его начала донимать дрожь. Сидел вроде не на ветру, был одет в ватное, шубное, остыть так скоро не мог, а тряслись руки и ноги, все трепыхалось внутри. Сказывают, на войне человека знобит перед боем. И тут может быть бой. Да любой-каждый может взять на всякий случай берданку и пальнуть даже первым, если увидел — засада. Надо убрать с прясла стволы, вдруг и на самом деле заметят. Снял