Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский

Займище! Нет в мире добрых людей!.. Так думала, разобидевшись, Варька. Уже миновала сараи, очутилась на самом юру меж двумя жидкими изгородями и тут, неподалеку от выхода в поле, завязла в сугробе. Он был продолговатый, округлый, наподобие могильного холмика, и Варька, глядя на него, обреченно подумала: «Вот здесь и замерзнуть и умереть».

А полем, поперек заметенной дороги, летел снег, будто мчались серые лошади, трясли гривами. Одна, сильная и грудастая, повернула в ее сторону, неся выше себя круто поставленную дугу, и остановилась, не добегая.

— Родька, родненький! — обрадованная, вскрикнула Варька и по колено суметом пробежала к кошевке, свалилась мужу в колени. — Ты куда?

— Куда более, за тобой.

6

С этого дня Родька частенько катал в легкой кошевке молодую жену: запряжет в корень серого жеребца, пристегнет сбоку карюю молодую кобылку и — берегитесь, люди! — помчались. И на выселок залетят, и проскочат сгоряча на Чулым за семь километров, и, случалось, урежут вдоль по Чулыму; а после свадебного пиршества (Варькиных родителей на свадьбе не было) до рассвета гоняли на двух парах с гармонью и песнями, немного не доезжали до железной дороги, до города.

Варьке нравились эти поездки, чувствовал Родион, не мог попервости разобраться, чем нравились, позднее-то начал догадываться, да и сама Варька призналась: разрывается надвое между Займищем и выселком сердце, а села в кошевку, поехала, и вроде не надо дележки, на равном расстоянии от двух точек, даже над ними, и вольна, будто птица, легка.

В этот день сразу после обеда Родька решил свозить ее вниз по Удинке, впадавшей в Чулым, на мельницу. Работала новокупленная вторую неделю исправно, молола пшеницу и рожь, каждый день одаривала доходом, а видеть ее молодые муж и жена в четыре хозяйских глаза не видели. И вот подкатили на жеребце, Родька в драповом пальто цвета маренго, она в плюшевой черной жакетке, купленной уже после свадьбы, по плечам разлеглась черно-бурая лиса, с лапками, о мордочкой, на руках — муфта, тоже плюшевая, по краям обшитая мехом. В таком наряде только ездить по гостям, они пожаловали на мельницу — так захотел Родион.

Мельница, издали слышалось, устало гудела и тяжело вздыхала, как натруженный человек, ее врытое в речной берег невысокое здание содрогалось от движений в деревянном нутре, заматеревшем в сырости и на холоду; правей входной двери, скрытая от глаз щелястым забором, плескалась на плицах вода, растекалась мутным озерком, — его уже видели Родька и Варька, — превращалась снова в речушку, делала крутой поворот и за поворотом ловко подныривала под лед. Лед и снег… На утоптанном снегу слева от входа стояли три распряженных и привязанных к саням лошаденки, — значит, были помольщики, может, свои, займищенские, может, из других деревень. Молодые хозяева торкнулись в дверь, — она далась им не сразу, и оказались в затхлом помещении, едва освещенном двумя окошечками где-то вверху. Варька даже наткнулась на что-то мягкое, но тугое. Кули с мукой! Скоро Варькины глаза видели их великое множество, сложенных кучками и поставленных на попа, видели хлопотавших возле большущего бункера мужиков в полушубках и шапках, прибеленных мучной пылью. На приветствие Родьки люди, как один, оглянулись, а самый старый из них, с бородищей до пояса, не поймешь сивой или тоже в муке, отделился от остальных и, подбегая вприпрыжку, запричитал:

— Благодетель мой, Родион, стало быть, Аверьянович!.. Посмотреть приехал на свое заведение? Проходи, молодой хозяин, смотри. Покажи супружнице своей мельницу. Добра вам, здоровья, мои благодетели, а придет срок, как подходит ко мне, грешному, нонеча, то и царства небесного! А до того царства небесного, Аверьянович, еще царствовать, ух, царствовать тебе на земле. Да с твоей мельницей!.. Да с умом твоим и молодыми годами!.. Дако, дако я тебя обниму. — И он, весь пропитанный мучным, полез обниматься, и Родька не отстранился от него, видела Варька, дал чмокнуть в одну щеку и в другую, а главное, разрешил завозить новое драповое пальто, по всему переду его лохматились белые пятна. — Вот так! — явно довольный тем, что он натворил, ухмыльнулся старик. — Теперь пожелать что-то тебе, молодая хозяюшка… — Теперь-то Варька догадывалась, это мельник, доставшийся от прежнего хозяина Пентюхова Матюхи. — Пожелать тебе, белая лебедушка, жить в мире, согласии с лебедем сизокрылым да нарожать деток, сколь пожелаете, сколько можете прокормить. А прокормите сколько угодно, было бы желание рожать. Одна мельница полдеревни прокормит. — И он потянулся к хозяюшке, не отважился целовать, но попробовал загрести руками, поелозить своей одеждой по ее черному плюшу. Он даже мазнул ей лицо, будто обмакнутым в муке рукавом полушубка. Да еще хитро подморгнул Родьке: — Так ли я, Аверьянович, действую? И тот подтвердил, тоже с хитрой ухмылкой:

— Так, так!

Варька ничего не могла понять из их разговора с подмаргиванием и ухмылкой, как не понимала странных выходок деда, стояла, робко отряхиваясь перчатками. Хотела, покуда сильно не въелось, оттереть и Родькино драповое пальто, да не успела, он пошел следом за стариком, пригласившим его зачем-то в глубь сырого темного помещения.

— И ты, ты с нами, благодетельница моя, — оглядываясь, помел бородищей старик. — Приглашаю к себе.

Обойдя кучи мешков, они протиснулись в какую-то щель, закуток. Варька прикрыла за собой узкую дверь. Тут стоял топчан, под драной шубенкой, в углу торчала печка-буржуйка — вот и все имущество мельника, все его удобства. Даже окна не было, в косой стенке зияла дыра с кое-как вделанной в нее мутной стеклиной. И в этой конуре, как поняла Варька, старый мельник жил много лет и зим.

— Мне тут сподручно, — говорил он, присаживаясь на топчан. Сел рядом с ним Родька, она, Варька, стояла у дверей, больше места для сидения не было. — Привычно! — хвалился старик, хлопая себя по коленям и выбивая белесую пыль. — И ты меня не гони, Аверьянович, — рука его коснулась Родькиного колена, оставила на нем след пальцев. — Зима на дворе, холод, куда я пойду? А касаемо денег, так денег от вас мне не надо, молочишко, мясишко будет немного когда, мне и ладно, мучка у меня под руками, смолол рожь ли, пшеницу кому-то, горох али гречку смолол, всегда насыплют старому туесок. Да там и насыпано, еще при Матюхе. — Он показал локтем на две полки, висевшие около печки, на стоявшие там туески. — Уж ты не обидь меня, Аверьянович, оставь, буду молиться за тебя Иисусу Христу.

Родька поскреб пятерней затылок, будто бы трудно, так трудно уступить мельнику.

— Я тебя понимаю, дедок, но и мне, сам посуди, что делать, как быть: второй работник в хозяйстве.

— Да