Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский

— По правилу, как же иначе.

— Навек!

Последние наставления Родькина теща, Варькина мать, давала молодоженам в проулке, пока Степка увязывал воз:

— Приспичило жить вместе, бог с вами, живите, только не смешите больше людей. Обойдетесь и без венца, раз церква закрыта, а в сельсовет должны сходить завтра же. Вот и все. Больше я вам ни в чем не помощница, и так грех на душу взяла. Да живите как следует, без обмана! Надсмеешься над моей дочерью, Родька, запомни: отольются волку овечьи слезки, за горами, лесами найду, через стены каменны проломлюсь, а споймаю и выцарапаю глаза!

— Да с какой стати я вдруг?! — пробормотал Родька. Он стоял бок о бок с невестой, отмахивался от снега, летевшего на них откуда-то с крыши. Варькина мать стояла против них, подбоченясь, воинственная.

— Так и знай, выцарапаю! — поклялась она. — А теперь бог с вами, — она перекрестила их, — поезжайте, начинайте жизнь семейну, благословясь. — И снова перекрестила.

Лошади стояли, мелко дрожа, и уж прядали ушами и прикладывали уши к затылку, когда в промежуток между сараями врывался шальной ветер, крутил снег. В сплошной круговерти Варька кое-как, и то с помощью Родьки, натянула на себя козью доху. Родион застегнул на ней все пуговицы и усадил ее в кошевку с правого края. Расправив ременные вожжи, оглянулся — теща все еще стоит посреди проулка и крестит их. Уж и сараи проехали, вонзились в снежную муть — стоит, разведя в стороны локти, сама как вкопанный в землю и полузадутый пургой крест.

А рядом, под слоем козьего меха, у самого подбородка была живая и теплая Варька, жена. Теперь уж бесповоротно — жена! Родька раскопал ее подбородком и носом в козьем пуху и впился в губы губами. Да так и ехали, целуясь и обнимаясь, пока не залаяли займищенские собаки.

5

Утром молодых разбудили шаги: кто-то прошел мимо кровати, тоненько скрипнули половицы. Родька, ворочаясь, забрался глубже в одеяло, Варька приподняла голову и открыла глаза. Кто прошел, она разглядеть не успела, видна была только полуоткрытая дверь, за дверью горела настольная лампа. Там, на кухне, перешептывались двое, конечно, свекровка со свекром. Ее шепот был торопливый, с подсвистом:

— …Лежат двое на койке, две головы на подушке, четыре высунутых из-под одеяла ноги. — Она, казалось, вот-вот рассмеется.

— Скажешь, пять ног, — шероховатый, с басовитыми нотками шепот мужской. — Верно, ходили на вечерку со Степкой, пришли вместе, вместе легли.

— Да какой тебе Степка, две косы в руку, одна до полу опустилась, в ногах юбка белая, мелкие кружева.

Варька подтянула, сколько могла, ноги, спрятала их под одеялом, до косы только дотронулась, подбирать не стала: все равно увидят, да и пусть видят, коса как коса, даже получше, чем у некоторых других. Снова прислушалась.

— …Это же с выселка Варька, краснокавалеристова дочь, — шепот с подсвистом. — Он за нею ухлестывал, сказывали, чуть не подрался с каким-то парнем из-за нее. Она и прежде у нас в доме бывала, еще ученицей. Родька в третьем классе сидел, она в четвертом, хоть и младше годами, вместе разучивали спектакль. Позаботились бы отцы с матерями, отвезли учиться в район, теперь вышли бы в люди.

— Без семилетки не люди? — свекров шепот, шероховатый.

— Тоже люди. Да поучись больше, теперь бы сами кого-то учили, а то надо ходить за скотиной и землю пахать.

— Ты скажи, зачем он таился. Почему не сказал отцу с матерью, так, мол, и так?

— Значит, причина. Может, ее там не отпускали, пришлось умыкать. А раз умыкают — торопятся, некогда советоваться в семье.

— Не иначе был против Васька-кавалерист. Он такой: «В дом Лиховым дочь, к чужакам?» Но теперь что поделать ему ли, Ваське, с его набожной Феклой, нам ли с тобой? Ничего. Теперь — хочешь не хочешь… Но я их сразу же отделю.

— Ты с ума сошел, старый? Опозоришь их и себя.

— Отделю, сказал тебе, отделю! Вы же с Родькой котята слепые, не понимаете жизни, а я вижу, я знаю. Отделю… Ой, да что это, опять в пояснице стрельба, идти погреться на печке.

— Ляг, полежи, покуда пекутся блины. Блины я надумала завести… Да не лихостись ты при молодых, Аверьян. Сразу отделишь… К чему?

— Я знаю, к чему: пусть будут два хозяйства, помельче…

И Варька снова услышала звуки шагов, тяжелые, шаркающие — это шел там, по кухне, ее свекор, перед тем как забраться на печку, и быстрые, ласковые — пробежала опять возле кровати свекровка, что-то взяла в ящике, стоявшем в углу, и возвратилась на кухню, притворила за собой дверь. Еще молодая, красивая, — Родька же говорил, мать на двадцать лет моложе отца. И, кажется, добрая. Тогда, с ребятишками, была доброй, звонко смеялась и угощала какой-то стряпней. И теперь вон затеяла блины… И свекор не такой уж злодей, как о нем говорят. Как все люди. Варьку смущало, что он собирается их с Родькой сразу же отделить. Плохая досталась невестка — поэтому? Беглая? Из бедной семьи?

Раздумавшись, Варька приуныла: нелегкой будет ее дальнейшая жизнь, от своих отца с матерью оторвалась, а к мужниным родителям, стало быть, не прибьется. И соседи, конечно, будут оглядывать с подозрением, коситься. Уж поехать бы с Родькой куда-то, попытать счастье на стороне, так он — где там! — не согласится, у него в голове водяная мельница, которую он купил, крупорушка, маслобойный завод… Ей и самой не очень хотелось куда-то уезжать от всего знакомого с детства, родного, да вот знакомое и родное оборачивается другой стороной: там, на выселке, уже без возврата чужое, здесь, в Займище, еще не свое. Свой только Родька. Он что пообещал, то в точности сделал. Она обернулась к нему и прижалась плотнее; он проснулся и принялся обнимать ее, целовать.

Они задышали одним общим дыханием, и на какое-то время Варька забылась, где она, почему и зачем, рядом с Родькой, и ладно; потом она даже успела заснуть. Но лучше было не засыпать, раз пришлось опять просыпаться, а проснулась и почувствовала, обдало холодом, будто вошла в какой-то промерзший подвал. Ведь придется сейчас, вот сейчас вставать, одеваться и показывать себя свекровке и свекру. Какими они посмотрят глазами? И ясней прежнего осознала Варька свое незавидное положение в новой семье. Изгонять ее, конечно, не станут, да и заступится Родька, но и радоваться особо не будут, если посадят за стол.

В это время дверь из кухни