Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский

— Ты бы встал, Родя, подрубил мяса. Отец вон забился на печку, опять приболел.

«Ну вот, — подумала Варька, — сын для матери в доме, а невестки не было и нет. — И тотчас упрекнула себя: — А ты, невестка, показалась свекровке, представилась?»

— Сейчас встану, схожу, — сказал Родион, но прежде обнял ее, Варьку. — Ты полежи, я скоро. Или тоже будешь вставать?

— Нет, нет, — зашептала она перепуганно.

— Тогда жди. Я скоро, одна нога здесь, другая там, пятки там, носки здесь.

Но скоро у него там не получилось, надо было и подрубить мяса и принести дров и воды, он много раз открывал и закрывал входную дверь дома и грохал на кухне поленьями, бренчал дужками ведер; потом они со Степкой орали за стенкой крестовика, гоняя по двору лошадей; голоса на дворе смолкли, захрустел снег на улице, под окошками, загремели железно обледенелые ставни. И вдруг в комнату хлынул голубой утренний свет. Варька аж вскрикнула негромко от его изобилия. Скорей принялась натягивать до глаз одеяло. Родька стоял у окна, дурашливо расплющив о стекло губы и нос, она боялась ему улыбнуться.

Вернувшись в дом, он больше не лег, не дал и ей дольше залеживаться, смеясь, стаскивал с нее одеяло; Варька тянула его на себя, она стеснялась остаться в одной нижней рубашке. А Родька настаивал. И он вынудил ее встать, она быстро накинула на себя платье. После этого толкал ее впереди себя, заставляя выйти на кухню, даже приподнял чуточку, чтобы она переступила порог.

— Вот, мама, твоему Родьке жена, тебе помощница в доме.

Мать, разгоревшаяся у печки, отставила сковородник и обтерла фартуком руки, лицо.

— А почему ты, сынок, вводишь жену и помощницу не в ту дверь, не с улицы, как это полагается, а откуда-то изнутри? Или, вышло у вас, заблудились немножко?

— Так вышло, мама, уж не сердись.

— Теперь поздно сердиться. А мог бы сказать загодя про женитьбу, и отец говорит, что мог бы сказать, мы тебе не противники. А ты решил затаиться от нас. Но и в этом я тебе и жене твоей не судья. И отец не судья. Как хотите, так и живите, раз такая пошла безбожная мода. А теперь проходите к умывальнику, мойтесь и садитесь за стол.

За столом Варька сидела ни жива ни мертва. И ведь ничего же, ничего грубого, нечестивого свекровь Екатерина Николаевна — Николаевна, как ее называли в Займище, — не сказала, ничего плохого не сделала, наоборот, угощала блинами, подкладывая горяченьких, подливая в глубокую миску сметаны, свекор, тот и с печки не слез, не подал голоса, а вот почему-то робела. И есть совсем не хотела. Родька брал с тарелки один блин за другим, складывал вчетверо и, обмакнув в сметану, жевал, аж у него пищало за щеками, она нехотя, пальцами отрывала по лоскутку от одного и того же блина, но лоскутки, как тряпочные, застревали в горле, она не могла их проглотить.

Немного встряхнуло Варьку, когда свекровь сказала, что какую-то-нибудь свадьбу они все же сыграют, отцово согласие на то есть, пусть Родька едет в потребиловку и покупает, что надо из угощения.

— Съезжу, — сказал Родион.

— Хорошо бы, если сват со сватьей пришли. Что сердиться? И сколько сердиться?

— Я сбегаю к ним, — сказала Варька, и это было первое, что она сказала за столом. — Я им передам…

Она дождалась вечера, благо, зимний день короткий, и побежала на выселок. Через замерзшую речку, мелким кустарником распадка, на перевал… Пурга, разыгравшаяся накануне, к утру поослабла, и день простоял студеный, но тихий, а теперь снова дуло, несло, в особенности на перевале, летевший снег заносил продернутую было дорогу, скрывал санные колеи. Варька то и дело соскальзывала с заледенелого, твердого в снежный пух до колен. Выбиваясь из сил, она вся взмокла от пота, а передохнуть не хотела, твердила себе: «Только подняться на перевал!» Казалось, взойди на бугор, там вниз ноги понесут сами, только успевай их переставлять.

Но вот вышла на гребень бугра, даже увидела в мутной синеве вечера выселок, отыскала глазами свой дом: крутую двухскатную крышу и журавель колодца между избой и амбаром, а ноги сами не понесли, наоборот, что-то такое с ними случилось, увязали в снегу и не хотели из него выбираться. Тут-то и поняла Варька, что зря она заспешила домой, не пойдут отец с матерью на ее свадьбу; мать еще взяла бы на душу дополнительный грех и пошла, так отец не пустит. И еще неизвестно, что сделал он с матерью за ту, вчерашнюю, ее поблажку дочери, может, побил.

Варька не вошла сразу в свой дом, тем более что стоял он с темными окнами, мертвый, завернула к соседке-вдове и, только узнав точно через нее, что мать дома, отца нет, поспешила через низкую изгородь, разделившую два двора, в свой двор с колодцем и журавлем, к родному, в три ступеньки крыльцу. В темной избе (свет не зажигали, экономили керосин) долго стояла, уткнувшись в плечо матери. А та голосила:

— И в кого ты уродилась и выросла, что убегом ушла! И за какие грехи нам с отцом досталась такая? Мало того, что воровски убежала, еще зачем-то пришла! Досадить, что ли, материному, без того кровавому, сердцу?

— Я пришла позвать вас на свадьбу, — не подумав как следует, бухнула Варька.

— На каку свадьбу, куда?

— Ну, к ним, в Займище…

— Да ты в уме, девка? Кто ж туда к ним пойдет? Отец твой? Да он тут собирает свою, выселковскую, артель, грозится извести всех займищенских богачей… И он к ним пойдет, пропивать дочку им! Али я пойду пропивать? Да он убьет меня, если пойду. Он и за вчерашнее грозил кулаками. А тебя встретит, засадит в холодный амбар. Так что беги назад, девка. Откуда пришла, туда и ступай! — Мать убрала дочерину голову с плеча. — Уходи, пока не пришел он. Уходи, уходи! Да надень еще теплую шаль! — кинулась она вдогонку дочери, уже растворившей дверь избы. — Слышишь, ветер на улице, морозище… Хоть рукавицы меховые возьми!..

Про рукавицы Варька услышала уже на крыльце. Дул ветер, как накануне, швырялся снегом в лицо, она не отворачивалась от снега и ветра и в родной дом не вернулась, чтобы взять рукавицы и шаль, выбежала из ворот. Да она лучше замерзнет на перевале, чем потянется за подачкой из рук матери и отца! Раз они чужие, недобрые.

И в проулке не переставала твердить о недобрых, чужих, что тут, что там, в